После экскурсии и чрезмерного количества бормотаний благословений нас разлучают по половому признаку — меня направляют к монахиням, а мужчин ведут в монашеские кельи. Я остаюсь тихой и послушной, идя с небольшой группой монахинь, но остаюсь начеку, выискивая возможность незаметно отделиться.

Как только я вижу шанс, я его использую.

Я двигаюсь быстро, но не подозрительно, держась у стены, вежливо кивая каждому, кто бросает на меня взгляд, но не останавливаясь для знакомств или разговоров. У меня только одна цель — найти Кайлу. Если ее нет в общих помещениях, значит, ее держат в заложниках в подвале или что-то в этом роде.

Я проскальзываю в собор, замирая, пока глаза привыкают к тусклому свету. Единственное освещение исходит от нескольких зажженных свечей с воском, стекающим у основания их канделябров. Опять средневековая атмосфера. Неужели так трудно щелкнуть выключателем?

Пространство почти пустое, лишь несколько разрозненных фигур, бормочущих молитвы или бесшумно передвигающихся между скамьями. Я обвожу взглядом комнату, уже готовясь к разочарованию — и тут я вижу ее.

Маленькая фигурка у передней скамьи, руки свободно сложены на коленях, глаза устремлены вперед, будто она ничего не видит. Она выглядит... смирившейся, подавленной.

Мое сердце замирает, когда я вглядываюсь в ее лицо. После всех этих лет я не могу ошибиться.

Она меньше, чем я думала, немного бледная под тяжелой тканью рясы, ее светлые волосы в основном скрыты, черты заострены и неестественно спокойны для такой молодой девушки. Но это лицо — Боже. Это лицо моей матери. И мое тоже. Сходство бьет как удар, и на секунду я забываю, как дышать.

Мой желудок сжимается, когда я просто смотрю на нее, пригвожденная к месту. Я проиграла этот момент в голове тысячу раз, отрепетировала каждое слово, каждую реакцию. Но теперь, когда я действительно здесь, и она прямо передо мной, все исчезает. Она выглядит такой спокойной. Такой далекой, хотя она никогда не была так близко.

Я заставляю себя двигаться вперед, каждый шаг напряженный и неуверенный. Я не знаю, что произойдет. Не знаю, узнает ли она меня вообще. Закричит ли? Побежит? Полностью ли замкнется?

Я колеблюсь мгновение, собирая всю свою храбрость, затем сажусь на скамью рядом с ней.

— Здравствуй, сестра, — говорю я, во рту пересохло от нервов.

Она поворачивается, и наши глаза встречаются — голубые глаза, как лед, такие же, как у меня.

Я резко, невольно вдыхаю.

Кайла.

Глава 33

Кэти

— Здравствуй, — отвечает Кайла, голос мягкий, осторожный.

Мои глаза вспыхивают, когда я слышу голос сестры впервые за более чем десятилетие. Воспоминания нападают на меня без предупреждения — кадры нас вместе, когда мы были молоды, и мир был проще. Ссоры из-за того, кто первым покачается на качелях в парке. Она бежит к маме, когда я ударила ее во время одной из наших бесчисленных ссор.

Слезы сильно жгут, горло сжимается, пока не становится больно глотать.

Несколько долгих, хрупких секунд я не говорю — я не могу — боясь, что если заговорю, то сломаюсь и спугну ее. Все это время она просто смотрит на меня этими до боли знакомыми голубыми глазами, изучает.

— Я Кэти, — наконец выдавливаю я, голос едва громче шепота. Я быстро бросаю взгляд через плечо, убеждаясь, что никто не слышит. — Кэти Пирс.

Ее брови хмурятся, когда она внимательнее всматривается в меня. — Я знаю, кто ты.

Мое сердце с глухим ударом бьется о ребра. — Ты... ты знаешь?

— Конечно. Женщина, которая забрала меня из приемной семьи десять лет назад, сказала, что я попаду в лучшее место благодаря моей сестре. Что если я буду хорошо себя вести и не доставлять хлопот, мне не причинят вреда. Затем она показала мне твою фотографию.

— Что? — Слово с трудом вырывается сквозь сжатое горло. Стэйси сделала это?

Она пожимает плечами, будто это неважно. — Она отвела меня в красивый дом, где меня обучали частные репетиторы на дому. Стэйси сказала, что я никогда не смогу уйти, но в остальном она даст мне все, что я захочу. И она давала. — Ее рот слегка кривится. — Все, кроме общества. Персонал был обучен общаться со мной только по необходимости. У меня было все, кроме моей собственной семьи. Они делали мои фотографии — для тебя, говорили они. Затем они тоже показывали мне твои фотографии.

Она говорит так буднично, будто перечисляет факты, а не части украденной жизни, и это разрывает меня изнутри. Мое зрение затуманивается, эмоции давят на грудь. Я подавляю их, заставляя себя оставаться спокойной.

— Это была нормальная жизнь, — продолжает она с тем же отстраненным тоном. — Лучше, чем приемная семья. Наверное, я должна тебя за это поблагодарить.

Я моргаю, горло болит. — Н-нет. Боже, нет, не надо меня благодарить. Ты не должна меня благодарить. — Она снова пожимает плечами, и я понимаю, как осторожно мне нужно с ней обращаться. Шаг за шагом. — Пошли, мы уходим отсюда. Мы поговорим больше, когда будем дома.