Я поднимаю руки в знак шутливой капитуляции, потому что на самом деле я видела не так уж много священников. Может быть, одного или двух.

— Вот. — Он протягивает мне папку из манильской бумаги, содержащую несколько официально выглядящих документов.

Моя улыбка исчезает, когда я их просматриваю. Бумаги о переводе — каким-то образом с подлинными подписями чиновников Ватикана. Документы дают отцу Анджело, монахам Даниилу, Илиасу, Павлу, Матфею и сестре Каталине — это буду я, полагаю — право на въезд и пребывание в аббатстве для их «духовной ротации».

— Ничего себе, где вы это взяли? — спрашиваю я, искренне впечатленная качеством подделки.

— Роан, если что, очень основателен, — отвечает он, когда Вэнс заводит двигатель, и мы выезжаем со стоянки магазина, направляясь в Лонг-Айленд.

После долгого, напряженного часа езды мы наконец сворачиваем на пустынный участок дороги, ведущий к аббатству. Я инстинктивно выпрямляюсь, мои руки становятся до неприличия влажными внутри рукавов рясы, край вуали касается щеки.

Я опускаю руку к поясу, позволяя пальцам коснуться успокаивающего твердого веса моего пистолета. Оружие успокаивает мои нервы, напоминая, что мы здесь контролируем ситуацию. Это просто аббатство, полное религиозных людей — что может сделать священник? Изгнать из нас демонов? Убить святой водой?

И если у Фабиана действительно есть люди здесь, их не может быть больше одного или двух. Мы справимся.

Наши машины останавливаются перед аббатством как раз в тот момент, когда в башне звонит колокол, и я вытягиваю шею, чтобы рассмотреть внушительный фасад — узкие окна, вставленные в выветрившиеся каменные стены, вся структура излучает древность и изоляцию. Это место должно быть тихим, святой землей, посвященной созерцанию и молитве. Но я знаю лучше. Эти люди якшаются со злом, которым является Фабиан Бешарун; насколько святыми они могут быть? И где-то за этими тяжелыми деревянными дверями они держат мою сестру в заложниках для него.

Дхимитэр выходит первым, его сутана аккуратно ниспадает, пока он осматривает территорию, спокойный и непроницаемый, как всегда. Я выхожу следом, свежий воздух ловит мою рясу и шевелит ее вокруг ног. Атмосфера здесь такая свежая, окружающие деревья мягко покачиваются на ветру.

Мое сердце стучит в ушах, когда я изучаю вход в аббатство. Одно здание. Один вход. Один выход. Я держу правую руку низко, рядом с тем местом, где под тканью спрятан пистолет.

Другие мужчины тоже выходят из машины и занимают позиции позади нас. Никто из них не говорит, и прекрасная часть в том, что им и не нужно. Их молчание — часть маскировки. Они монахи, принявшие обет молчания.

Двери аббатства распахиваются, прежде чем мы даже подходим, чтобы постучать, и на пороге появляется худощавый священник. Он стоит под каменной аркой, руки смиренно сложены перед ним, на лице маленькая приветливая улыбка. За ним я различаю двух монахинь и пожилую женщину, которая, должно быть, аббатиса — да, я провела обширное исследование прошлой ночью специально, чтобы убедительно вписаться здесь.

— Добрый вечер, отец, — приветствует Дхимитэр, беря у меня документы о переводе и протягивая их священнику с надлежащим почтением.

Тот принимает их и быстро пробегает глазами, пока не натыкается на печать Ватикана внизу. — Ах да, духовная ротация, — бормочет он, возвращая их. — Добро пожаловать. Входите, входите. Вы обнаружите, что наше аббатство — место мира и тихого созерцания.

Мои губы сжимаются, но я сохраняю нейтральное и дружелюбное выражение лица. Я не доверяю ни одному из этих людей, но им не нужно этого знать.

Я предлагаю слабую, сдержанную улыбку, пока Дхимитэр торжественно склоняет голову. — Благослови вас Бог за ваше гостеприимство.

Благослови вас Бог? Мое лицо остается бесстрастным, потому что я профессионал, но внутренне я сдерживаю неуместный смех. Дхимитэр в роли священника — это почти слишком.

Священник и его спутники ведут нас через темные каменные коридоры, где свет свечей драматически мерцает на древних стенах, отбрасывая танцующие тени. Серьезно, у них нет электричества в этом месте? В каком веке мы живем?

Монахини бесшумно скользят мимо нас, глаза скромно опущены, и я всматриваюсь в каждое лицо, отчаянно ища Кайлу. Разрешают ли ей свободно передвигаться среди них, или она заперта где-то?

Моя голова опущена в ложном смирении, но мои глаза постоянно двигаются, пока я следую за группой во внутренний дворик. Каждая мышца моего тела напряжена до предела. Мы не знаем, кто внутри этих стен предан Фабиану, кто докладывает ему, и кто может наблюдать за нами прямо сейчас.

Священник тихо говорит, пока проводит краткую экскурсию по территории аббатства, и я благодарна Дхимитэру, который отвечает на все реплики. Сейчас я абсолютно не в том состоянии, чтобы вести религиозные светские беседы.