Черт, мне нужно прекратить это. Я хлопаю себя по щекам, пытаясь встряхнуться. Я не его девушка и даже не его друг. Я шпионка, посланная, чтобы в конце концов предать его. Я не могу о нем беспокоиться. Не могу позволить ему забраться мне под кожу.

Я марширую в спальню злыми, решительными шагами и захлопываю за собой дверь. Из ящика тумбочки я достаю снотворное. Просто проглоти одну и ложись спать, — говорю я себе. К утру это будет казаться не более чем раздражающей мелочью в памяти — ничего страшного.

Я откручиваю крышку пузырька, затем понимаю, что забыла принести воду.

— Отлично, — бормочу я, все еще злая, и спускаюсь обратно на кухню. Я достаю бутылку воды из холодильника, как вдруг слышу звук вводимого кода на входной двери.

Он дома.

Мой гнев вырывается на поверхность, острее и горячее, чем когда-либо, теперь, когда у меня есть тот, на кого его можно направить, — тот самый человек, который и привел меня в такое состояние. Но у меня нет прав. — отчаянно напоминаю я себе. Я здесь не для романтики. Это не романтика.

Я напрягаюсь, когда его шаги становятся все ближе и ближе, и неохотно закрываю холодильник, сжимая бутылку воды в одной руке и пузырек с таблетками в другой, когда поворачиваюсь и жду, когда он появится.

Когда он наконец появляется в поле зрения под светом люстры, который я не удосужилась выключить, я вижу все в резких, ужасных деталях. Мои глаза расширяются при виде глубокого красного пятна на его воротнике, на груди и животе. Даже с этого расстояния до меня доносится металлический запах.

Кровь.

Бутылка и пузырек выскальзывают из рук, прежде чем я успеваю осознать, что отпустила их, и не думая, не помня об осторожности или чем-то, что можно было бы назвать умным, я бегу к нему. Мое сердце колотится совсем по другой причине, мой гнев сменяется чистым ужасом в мгновение ока. — Что? Что случилось? В тебя стреляли? Где ты ранен? — Я лихорадочно дергаю его кожаную куртку, пытаясь снять ее, чтобы расстегнуть рубашку и найти рану до того, как он рухнет.

Пожалуйста, только не умирай. Пожалуйста.

— Катина. — Его голос удивительно нежен, когда он берет меня за подбородок и поднимает мое лицо к своему. — Эта кровь не моя.

Что?

Мои брови сходятся, когда я смотрю на него снизу-вверх, и требуется долгое мгновение, чтобы слова дошли, потому что я потерялась в его завораживающем взгляде, утопая во всей этой зелени. А затем смысл проникает в мой затуманенный паникой мозг, и я испуганно отшатываюсь, волна жара заливает мои щеки.

Не его кровь.

Я начинаю отступать от него, но его руки ложатся на мои плечи, хватка достаточно крепкая, чтобы удержать меня на месте.

— Ты действительно беспокоилась обо мне? Или это было просто игрой?

Его вопрос ударяет, как физический удар, и я дергаюсь в его хватке, но я никуда не денусь из-за того, как крепко он меня держит. Поэтому вместо этого я сверкаю на него взглядом, весь гнев возвращается с новой силой. — Пошел на хуй.

— Это можно устроить, детка. — Его большой палец мягко кружит по моему плечу, противореча интенсивности его взгляда. — Значит, это не было игрой? С тобой, я никогда не могу сказать наверняка.

Я открываю рот, чтобы выдать уничтожающий ответ, но он уже наклоняется, его дыхание касается моего лица, когда он подходит все ближе и ближе, и каждая связная мысль просто испаряется из моего мозга.

Его губы врезаются в мои, и я едва успеваю осознать, что происходит, прежде чем его руки сжимают мою талию, притягивая меня вплотную к нему.

Поцелуй сначала мягкий, почти вопросительный, будто он проверяет, оттолкну ли я его. Но проходит немного времени, прежде чем он перерастает во что-то более жесткое, грубое, почти наказывающее. Как будто он злится — на меня, на себя.

Мне все равно. Я целую его в ответ с той же яростью, вкладывая в него все свое разочарование, потому что я тоже зла. Он мой враг. Я должна шпионить за ним, собирать информацию, а не падать в его гребаные объятия каждый раз, когда он ко мне прикасается.

Но, Боже, он такой вкусный — едва уловимый привкус виски и чего-то цитрусового, вроде лимона. Его язык властно раздвигает мои губы, и я впускаю его, отдавая контроль, потому что это единственный способ сохранить хотя бы его видимость.

Это даже не имеет смысла. Но ничто из этого больше не имеет смысла.

Мои руки сжимают его рубашку, притягивая ближе, отчаянно желая стереть каждую молекулу пространства между нами. Он стонет в поцелуй, низкий, голодный звук, который посылает жидкий жар между бедер.

Он прерывает поцелуй, чтобы перевести дыхание, но его губы не покидают меня — они перемещаются к моей челюсти, затем к шее, прикусывая достаточно сильно, чтобы я ахнула. — Ты гребаная проблема, Катина, — рычит он в мою кожу, голос грубый, как гравий.

— Взаимно, — цежу я сквозь зубы, мой голос хриплее, чем когда-либо. Я не должна хотеть этого. Не должна хотеть его. Но, Боже, помоги мне, я хочу.