Я готовлю жареную курицу, картофельное пюре и горошек. На этот раз я начинаю готовить рано, оставляя себе достаточно времени, чтобы принять душ и выглядеть более-менее собранной до того, как он переступит порог сегодня вечером. Не то чтобы он, казалось, возражал против моей потной внешности прошлой ночью, когда целовал и прижимался носом к моей⁠...

Подожди.

Он этого не делал.

И все же отголосок остается, как сцена, которую мой глупый мозг настаивает на повторении, будто она была реальной, — его дыхание близко к моей щеке, его глаза смягчаются, его рот тянется к моему. Боже, что, если бы это действительно случилось? Что, если бы он подошел ближе, посмотрел на меня так по-настоящему, как в тот раз, и⁠...

Я резко встряхиваю головой. Нет. Абсолютно нет. Этого не случится сегодня вечером. Не будет поцелуев. Прикосновений. Потери контроля. Ничего из этого.

Я выкидываю все мысли о Роане из головы, пока готовлю, и поскольку я начала рано, я заканчиваю как раз к закату. Я выключаю плиту и духовку, сердце уже колотится, когда я поднимаюсь наверх в свою комнату и ванную.

Одна вещь, по которой я точно не скучаю когда жила в доме для прислуги, — это необходимость делить ванную с другими женщинами. Здесь я могу задерживаться сколько угодно, не чувствуя вины за то, что занимаю место.

Я вздыхаю, проводя мочалкой по рукам, позволяя горячей воде снять часть напряжения с плеч. Только вот я не могу задерживаться сегодня вечером. Мне нужно закончить, одеться и быть внизу до того, как Роан вернется домой. Поэтому я торопливо заканчиваю душ, затем провожу неловко долгое время, стоя в гардеробной, пытаясь решить, что надеть. Не то чтобы у меня был большой выбор: четыре пары брюк, две пары джинсов, три платья, два комбинезона. Вот и все.

Мои пальцы скользят по вешалкам и останавливаются на темно-зеленом платье с широкой юбкой, которая опускается чуть ниже колена. Я всегда чувствую себя уверенно в нем, даже красивой. Но оно слишком нарядное для неформального ужина дома, слишком явная попытка произвести впечатление. Он бы понял, что я нарядилась для него.

Я со вздохом сожаления отхожу, снова и снова перебирая варианты. Мой взгляд продолжает возвращаться к платьям, сердце колотится при мысли о его выражении, если бы он увидел меня в одном из них. Потемнели бы его глаза? Сжалась бы его челюсть так, как это бывает, когда он пытается сдержать себя? Боже, мне нужно перестать это представлять.

В итоге я останавливаюсь на темно-сером платье А-силуэта с короткими рукавами и мелкими складками по бокам. Красивое, но достаточно повседневное, чтобы выглядеть естественно.

Видите? Я совсем не пытаюсь произвести на него впечатление.

Я быстро надеваю его и провожу расческой по волосам, пока они не спадают мягкими волнами вокруг шеи. Моя рука касается обнаженной шеи, и я ловлю себя на мысли, что мне бы хотелось иметь украшения — изящное ожерелье, может, серьги — или хотя бы немного косметики, чтобы завершить образ.

Нет. Это убеждение, а не соблазнение.

Различие кажется важным, хотя становится все труднее вспомнить, почему.

Мое сердце бьется быстро и сильно, когда я спускаюсь вниз и встаю так, чтобы видеть дверь.

И затем я жду.

И жду.

И жду.

Мои колени беспокойно подпрыгивают, пальцы ног выбивают нервный ритм по полу, когда я проверяю время и вижу, что уже за девять. Я жду уже почти три часа. Где же он, черт возьми?

Желудок сжимается, когда в голове всплывают нежелательные образы — он где-то в канаве, ранен или хуже. Я яростно трясу головой. — Какое у меня богатое воображение. — К тому же, какое мне дело, если он пострадает? Он знал, на что подписывался, когда решил продолжать дело отца. Получить травму — профессиональный риск в его мире.

И что я, черт возьми, делаю? Готовлю и жду его, как какая-то преданная домохозяйка? Насколько я знаю, он может быть где-то за пределами поместья прямо сейчас, проводить время с какой-нибудь красивой женщиной, у которой нет скрытых мотивов и сестры, которую нужно спасать.

Эта мысль заставляет что-то уродливое скручиваться в груди.

Я встаю и накладываю еду на тарелку, даже не удосужившись разогреть уже остывшую пищу. Первые куски проглатываются с трудом, разочарование растет с каждой медленно тянущейся минутой. Это не имеет смысла — у меня нет права злиться. Это не свидание, и я не его надзирательница. У меня нет на него никаких прав.

Но рациональность покинула здание.

Сколько бы я ни пыталась успокоиться, мой гнев продолжает нарастать, пока я буквально не вибрирую от него, расхаживая по коридору.

Я снова проверяю время: 22:48.

Он никогда не задерживался так сильно.

Моя кровь горячо бежит по венам, пульс ревет в ушах, когда образ его в канаве снова всплывает, на этот раз ярче. Реальнее.