Я глубоко вдыхаю и запускаю руки под ноги моего потенциального похитителя, стискивая зубы, когда с усилием поднимаю его с грязной земли. Иисусе — он тяжелее, чем выглядел живым. Мертвый груз — это зверь другого рода; его тело обмякшее, конечности болтаются, превращая то, что должно было быть быстрой работой, в настоящую тренировку.

— Давай, ты, кусок дерьма, — злобно бормочу я, таща его короткими, неловкими рывками, стараясь не поскользнуться на мокрых пятнах.

Он шатается у багажника, мои руки напряжены, чтобы удержать его. Я меняю хватку — одна рука под плечи, другая вокруг ремня — и заталкиваю его верхнюю часть тела на край. Его голова с тошнотворным стуком ударяется о бампер, рука застревает под каким-то дурацким углом, и мне приходится выкручивать и маневрировать им, словно деталью какого-то гротескного пазла, чтобы затолкнуть оставшуюся часть внутрь. Когда я наконец с размаху захлопываю багажник, легкие горят от усилий, но злость быстро вытесняет усталость.

Эта ночь полностью провалена.

Еще одна потраченная впустую ночь. А теперь мне придется потратить еще больше времени на уборку этого парня, чистку багажника и обеспечение того, чтобы ничего нельзя было отследить до меня. Черт, я ничем не лучше Пасленовых и всех остальных преступников.

Мысль тяжело ложится, пока я иду к пассажирской стороне и достаю галлон отбеливателя — оставшийся с тех пор, как я впервые почистила машину, чтобы избавиться от затхлого запаха и некоторых пятен, которые компания не смогла удалить. Я направляюсь обратно к луже крови и щедро поливаю ее отбеливателем, включая следы волочения.

У меня нет ни времени, ни терпения быть настолько тщательной, насколько следовало бы, но я делаю все возможное, чтобы каждая видимая капля крови была пропитана отбеливателем. К утру клетки должны быть разрушены; даже если приедет криминалист, пригодной ДНК не останется.

Плохая ДНК означает, что они не смогут сопоставить кровь. Если они даже не смогут опознать жертву, нет и дела. Камеры в этом районе тоже давно сломаны, что означает, что я в безопасности от обнаружения.

Я смываю кровь с рук небольшим количеством отбеливателя, закручиваю крышку и возвращаю галлон на пол пассажирского сиденья, прежде чем обойти капот к водительской стороне.

Скользнув на сиденье, я крепко сжимаю руль, пытаясь унять дрожь в пальцах. Они теперь чистые, но ощущение не такое. Мне даже не хочется смотреть на них. Не могу.

Нужно сделать так, чтобы эта награда за мою голову исчезла, иначе всё так и продолжит катиться к чертям. С моим лицом, расклеенным повсюду, любой, к кому я обращусь за зацепками, сразу узнает меня. И что тогда? Какова цель этой гребаной награды?

Я еду тридцать минут прямо в Манхэттен, стараясь не превышать скорость и соблюдать все сигналы светофора. Последнее, что мне нужно сейчас, — это чтобы меня остановили копы с мертвым телом в багажнике.

Это был бы впечатляюще плохой конец и без того ужасной ночи.

Огни города размываются вокруг меня, когда я еду, каждый проблеск привлекает взгляд. Чувство, будто надо мной висит гигантская неоновая вывеска, мигающая: Смотрите! Она только что кого-то убила! Я сглатываю, мои колени подпрыгивают от нервной дрожи.

Вскоре впереди вырастает центр Манхэттена, и самое высокое здание в квартале появляется в поле зрения — пентхаус Рафаэля, сияющее стекло и сталь, как постоянное напоминание о том, кто держит власть над всем городом.

Я останавливаюсь на другой стороне улицы, глядя вверх на окна пентхауса, челюсть сжата. Мне следовало бы подняться туда и сказать им, чтобы они отозвали своих ищеек. Потребовать объяснений. Выяснить, какого черта происходит.

Но ты не можешь, да?

Мои пальцы сжимаются вокруг руля, пока костяшки не белеют, мое тело полностью цепенеет.

Что, если Эмили действительно ненавидит меня? Что, если я войду туда, а она посмотрит на меня с отвращением? Или хуже — попытается убить меня? После всего, через что я ее заставила пройти, я бы это заслужила. Но я не думаю, что выдержу, если единственный человек, который когда-либо проявлял ко мне безусловную любовь, отвернется от меня.

Она единственная подруга, единственный настоящий союзник, которого я завела после того, как потеряла сначала родителей, а потом Кайлу. Я не переживу, увидев ее ненависть.

Мое горло горит, когда я смотрю на башню, светящуюся на фоне небоскреба. Я не могу. Не могу встретиться с ней.

Воздух со свистом вырывается из легких, моя голова качается от собственной слабости. Меняя курс, я отъезжаю от обочины и вливаюсь обратно в поток машин.

Может, я могла бы поговорить с Ромеро. В конце концов, меня обнаружили в его районе. Может, я смогу попытаться выяснить, почему за мою голову назначена награда... убедить его быть благоразумным. Апеллировать к его логичной, адвокатской стороне. Что-нибудь. Что угодно.

Итак, я еду еще тридцать минут, обратно в Бруклин, к охраняемому особняку Ромеро, без реального плана, кроме «появиться и надеяться, что он будет благоразумен».

Отличная стратегия, Кэти. Очень профессионально.