Сейчас она рядом именно так, как мне нужно. Тихо, терпеливо. И клянусь, что буду рядом с ней, когда понадобится, лишь бы ей никогда не пришлось пройти через такое.

Ава и Эви — как ночь и день.

Мои воспоминания об Аве не вяжутся с той женщиной, которой она стала. Наверное, это все ее родители. И то, что в семнадцать она осталась с ребенком. Жизнь пошла кувырком.

Но не появляться столько лет…

— Кэл? — мягко зовет голос слева.

Топор замирает в руке, взгляд прикован к колоде. Неудивительно, что она волнуется. Я, мягко говоря, держусь плохо.

Черт.

— Зайди в дом ненадолго, — тихо просит она.

Я поворачиваюсь к ней. Лицо красное от солнца. Майка прилипла к коже, на лбу блестит пот. Капля скатывается вниз между грудей. Эви кладет ладонь поверх моей, той, что держит топор. Я разжимаю пальцы, и она прислоняет топор к колоде.

— Пора остыть.

Она переплетает пальцы с моими, и я иду за ней в дом.

На кухонном столе стоят два стакана воды со льдом. Рядом миска с нарезанными овощами и творогом.

— Садись.

Она отпускает мою руку и тянется к закуске.

— Тебе не нужно со мной нянчиться, малышка. Я в порядке.

Она внимательно смотрит на меня и, поставив поднос между нами, опирается на стол.

— Я… — она склоняет голову и слабо улыбается. — Я просто не могу это переварить. Не могу принять, что это происходит с тобой. Ненавижу это.

Я тяну ее к себе, и она делает шаг ближе. Отодвигаю стул и усаживаю ее между своих колен, глядя в карие глаза, полные боли за меня.

— Я сам не понимаю, что должен чувствовать, — слова вырываются обреченно.

Растерянность и злость — это ясно. Но я ведь оплакал Аву. Попрощался. Больше всего болит из-за Риза. Точнее, из-за его отсутствия. Из-за моего отсутствия в его жизни.

Меня заменил какой-то тип, которого родители Авы наверняка сочли лучшим вариантом.

— Ты хочешь увидеться с ним? — спрашивает Эви, касаясь моей щеки.

— Больше всего на свете, — бормочу я.

Она улыбается и морщит нос. Я знаю этот жест. Она сдерживает слезы.

— Эй, не переживай за этого старика, малышка. День за днем.

Я уже прошел через жалость к себе и нервный срыв, когда узнал, что Ава жива. И то, как вид меня разбитого ранит эту прекрасную женщину, навсегда останется в памяти. В сердце.

Я сделаю все, чтобы она больше никогда не испытала такой боли.

Она кивает, но ее уже трясет.

— Иди ко мне.

Усаживаю ее к себе на колени. Убираю волосы за ухо, провожу пальцами по линиям ее лица. Снимаю с нее очки и кладу на стол. Ее глаза бегают, изучают мое выражение. Даже представить боюсь, что творится в этой светлой голове.

— А что, если Риз появится в твоей жизни, а я не смогу в ней остаться? — наконец говорит она.

Я хмурюсь.

Не понимаю.

Она прижимает ладони к моей груди.

— Кэл, я старше твоего сына всего на семь лет, — подбородок у нее дрожит.

Точно.

Так и есть.

— А если это станет слишком странно, и тебе придется выбирать? — она закрывает рот рукой, изо всех сил пытаясь не расплакаться.

Я беру лицо в ладони, ее руки опускаются.

— Этого не будет. Мы с тобой — не обсуждается. Поняла?

— Но…

Я качаю головой, челюсть дрожит.

— Никаких но. Мы с тобой — это навсегда.

Она стонет, но кивает.

— Вот теперь я и правда чувствую себя стариком, — усмехаюсь, пытаясь разрядить обстановку.

Ее дрожащая улыбка расширяется, она шлепает меня по плечу. Потом медлит, ладонь скользит по моей груди.

— Ты совсем не ощущаешься стариком… — шепчет она.

Я притягиваю к себе ее губы. Она тут же раскрывается навстречу, и я целую ее жадно, с каждой секундой твердея сильнее. Сжимаю ее ягодицы и поднимаю на старый стол.

Это я помню. Мы уже были здесь раньше.

— Еда, — протестует она.

Поднимаю поднос и, перегнувшись, ставлю его на стойку. Ледяная вода выплескивается через край стаканов.

Она зря волнуется.

С нее нужно снять эту одежду. Промокшая футболка слетает легко, я тяну вниз ее крошечные шорты, и она приподнимает бедра. Моя девочка лежит на кухонном столе в одних светло-голубых кружевных трусиках, и я на мгновение замираю, разглядывая ее.

Чертово совершенство.

Какими бы красивыми ни были эти кружева, им тоже пора на пол.

Я развожу ее ноги, встаю между ними и наклоняюсь, захватывая зубами твердый сосок. Она выгибается, ладони взлетают к краям стола, пальцы сжимают дерево. Я провожу рукой за ее спину, расстегиваю застежку.

Она тихо смеется, когда кружевной лифчик падает на пол.

У меня перед глазами — самая совершенная грудь на свете. Господи, какая же она красивая.

Она моя.

Целиком, черт возьми, моя.

— Caileag luachmhor, я бы не смог жить без тебя, даже если бы захотел.

— Драгоценная девочка, — шепчет она.