Она приподнимается и быстро целует меня в губы.

— Потом.

И уходит.

Оставляя меня и заставляя… действительно все обдумать.

27

Энни

Мы с Мэй лежим под одеялом на моей огромной кровати, едим Поки и смотрим реалити-шоу, где все орут друг на друга.

— Готова поговорить об этом? — спрашивает она, когда в одного из участников летит кусок хлеба.

Я стону.

Она раскрывает руку, и я без раздумий прижимаюсь к ее боку, как в детстве. Та же близость, тот же покой, только проблем больше и закуски вкуснее.

— Я не знаю, как это сделать, — бормочу я ей в плечо.

— Сделать что?

— Не облажаться, — признаюсь я.

Она не давит. Просто гладит меня по руке длинными ровными движениями, которые отточила еще в детстве. Она делала так, когда я сходила с ума после очередной взбучки — когда кричала на маму, что та жестока, когда брала на себя вину за разбитую вазу Мэй или пропавшее домашнее задание, потому что я умела выдерживать наказание лучше нее.

— Я не умею быть в отношениях, которые уже не катятся к катастрофе, — шепчу я. — Я умею только врезаться. Не удерживать.

Мэй молчит, и я понимаю, что она слушает по-настоящему.

— Он мне нравится, — говорю я и выдыхаю. — Очень. Очень. Очень нравится.

Мэй приподнимает бровь.

Я ее игнорирую, потому что она и так все понимает.

— И прошло — что, неделя? — продолжаю я. Про месяцы с Али и Шефом я не упоминаю. — Это смешно. Даже по моим меркам смешно. А это о многом говорит.

Мэй тихо мычит, но остается спокойной. Она всегда спокойная.

Я продолжаю, потому что если остановлюсь, не решусь снова.

— Во мне что-то орет, что это опять один из моих нелепых, саморазрушительных выборов. Что я снова делаю то же самое — прыгаю в драму, потому что мне скучно или грустно, или одиноко. Что я выбрала горячего парня со странной работой и классным сексом, потому что решила, что это будет хорошая история. Или потому что мне нравится хаос.

— Ты думаешь, Нико — хаос?

— Нет, — сразу говорю я. — Вот в этом и дело. Он не такой. Он… хороший. Надежный, спокойный. Добрый. И я не понимаю, что делать с таким человеком. — Я замолкаю, теребя обертку от Поки. — Он из тех, кто принимает взвешенные решения. Кто думает о других. — Я смотрю на экран, где через стол снова что-то летит кому-то в голову. — Кажется, он первый человек, который мне нравится сам по себе. Не за то, что может дать мне.

Я смотрю в потолок, оглушенная тяжестью собственных чувств.

— А если я все испорчу? — шепчу я. — Если спугну его? Если он поймет, что я не смешная, не горячая и не интересная, а просто чокнутая, выматывающая, требовательная и драматичная? Или слишком громкая, вечно недовольная, слишком много плачу. Или просто… меня слишком много? Если он поймет, что я не партнер, а обуза?

Мэй наконец отстраняется, чтобы посмотреть на меня. У нее то самое выражение лица — я твоя сестра и твой главный защитник, так что прекращай нести чушь.

— Энни, — говорит она спокойно и твердо. — Тебя всегда было много. Ты это знаешь.

— Спасибо.

— Я в хорошем смысле. Ты всегда была на полной громкости, во всех красках. Большие чувства, большая преданность, все большое. Тебя всегда хватало на нас обеих.

У меня сжимается горло.

— Это подозрительно похоже на выматывающая, требовательная, драматичная, громкая…

— Это значит, что ты яростная. Ты все чувствуешь и не прячешься от этого, а используешь. Превращаешь в радость, в любовь, в защиту и в безумно неуместные реакции.

Я выдыхаю сквозь смех, полный слез.

И чувствую, как во мне что-то заживает.

Голос Мэй смягчается.

— Нико тебя не боится. Он сегодня смотрел на тебя так, будто хочет все это. Будто ему безумно повезло, будто ты лучшее, что с ним случалось. Он отличный парень — ему нужен кто-то, кто умеет любить и защищать так, как ты. И ты заслуживаешь такой любви больше всех на свете.

Я киваю. Потому что, может быть… это правда.

Мы снова ненадолго замолкаем. На фоне орет телевизор — кто-то вопит о предательстве и наращенных волосах, — но между нами возникает тишина другого рода, будто меняется сама температура воздуха.

— Я знаю, что ты меня любишь. И… я знаю, что ты делала. Но… — она сглатывает. — Я хочу, чтобы ты перестала.

Я резко отстраняюсь.

— Что?

— Ты становилась большой, чтобы я могла быть маленькой.

Я моргаю, глядя на нее.

— Ты принимала удар на себя, чтобы мне не приходилось, — говорит она. — Ты занимала весь воздух, чтобы я могла дышать и оставаться незаметной. На меня не кричали, потому что ты уже кричала. Меня не допрашивали, потому что ты уже была в беде. Тебе доставалось все, и мне было легко оставаться хорошей.

У меня снова сжимается горло.

— Я хотела этого.

— Правда, Энни? Правда хотела? Ценой собственного счастья? Снова и снова жертвуя собой…

— Я могла это вынести и хотела, Мэй…