— Так что, — шепчет он, его ладонь скользит ниже по моей спине, притягивая меня ближе к его напряженному телу, — в машине или дома?

16

Энни

Я до белых костяшек сжимаю поручень над сиденьем.

А вот чего я не делаю — так это не скачу на коленях у Нико Джаннуцци на заднем сиденье.

Он держит руль, как на экзамене, руки на десяти и двух.

— Я. Чертовски. Ненавижу. Сестру. Энни, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, пока везет нас домой. После того как я сказала, что ничего не будет. — Посмотри на себя, — говорит он, но выходит смазано, будто слова вязнут в акценте, который снова звучит в полную силу, словно он потерял контроль. — Посмотри, как сильно ты этого хочешь, — бросает он моим скрещенным бедрам, которые сейчас отчаянно сжимают наслаждение. — От одних моих рук на тебе. Ты изнываешь, но отказываешься. И ради чего? Ради чего, Энни? Лишаешь себя того, что считаешь плохим. А знаешь, что будет для тебя хорошо? Я на коленях. Мой рот на этом тигре у тебя на животе. Все у меня во рту. Все под языком. Твоя идеальная грудь, эта горячая, влажная, тесная малышка между ног

— О боже, — выдыхаю я и начинаю покачиваться, запрокидывая голову на подголовник.

Он снова косится на меня.

— Черт, детка, посмотри на себя. Я могу довести тебя прямо сейчас, даже не прикасаясь. Ты уже на грани. Представляешь, каково будет, когда я заполню тебя? Когда я…

Я не могу. Не могу так.

— Остановись, Нико. Нет значит нет, — говорю я, хотя не вкладываю в это ни капли правды.

Но Нико, мистер Вежливость, мистер Хороший Человек и король согласия, понимает все буквально. Он замолкает, и я готова его убить. Он глубоко, судорожно втягивает воздух, мотает головой, как пес. Мне кажется, он сейчас разломает руль на три части.

— Боже. Черт. Ты права. Прости. Черт, прости.

Я ЗАБИРАЮ СЛОВА НАЗАД — едва не ору я во весь голос. Я ВСЕ ЗАБИРАЮ НАЗАД, ВОЗЬМИ МЕНЯ СЕЙЧАС.

Но я ничего не говорю.

Мы оба тяжело дышим, будто пробежали километр. Напряжение в машине густое, тягучее, липнет к коже, стекает по шее, между грудей, между бедер. Я пытаюсь сглотнуть и не могу, во рту сухо, как песок.

Нико молча опускает все стекла. От него волнами расходится напряжение. Прохладный воздух на коже не помогает — становится только хуже.

Когда он наконец глушит двигатель у дома, требуется вся моя выдержка, чтобы не перебраться к нему на колени.

Он смотрит на меня, и у меня на миг подпрыгивает сердце от мысли, что Нико все-таки не джентльмен и сейчас притянет меня к себе для того самого горячего шлепка, о котором говорил раньше. Этого не происходит. Я слышу, как он сглатывает.

— Прости, — хрипло говорит он уже более ровным голосом. — Что давил на тебя. Я остановлюсь.

Мне хочется разрыдаться. Вместо этого я прочищаю горло.

— Дело не только в тебе, Нико. Это не твоя вина. Я, мягко говоря, подаю не самые ясные сигналы, — говорю я лобовому стеклу.

— Слово «нет» — вполне ясный сигнал, Энни.

Я хочу сказать миллион вещей, но ни одна не выходит. Я просто киваю, выхожу из машины и на ватных ногах иду в дом.

Мне требуется унизительно мало времени, чтобы довести себя до разрядки.

После этого я лежу в постели и смотрю в потолок, захлебываясь трезвостью после разрядки. Но на этот раз сожаление какое-то другое.

Ради чего, Энни? Лишать себя того, что ты считаешь вредным. До всей этой грязи — господи, откуда во мне это взялось? — у Нико была мысль. И после тоже, но это сейчас не главное.

Почти год Сестры Энни, а я уже с трудом помню, зачем она вообще появилась. Чего я пыталась добиться. Ни секса, ни наркотиков, ни алкоголя — ради чего? Потому что все это вело к безрассудству. К решениям, которые ранили людей. Ранили меня. Логика была простой: я не наделаю глупостей, если убрать все соблазны.

Но сейчас, когда кожа все еще звенит, а сердце колотится, я думаю — я правда отказываюсь от дурных привычек? Или просто отказываюсь жить?

Ладно, отказаться от секса, наркотиков и алкоголя я еще понимаю. Но отказаться от радости — это же нелепо. Отказываться от всего нового и непривычного — значит позволять жизни жить за тебя. А не наоборот. Секс, наркотики, алкоголь — да, тут понятная цепочка. Но радость? Новое и иное лишь потому, что там неизвестность? Это не самоконтроль. Это бегство. Когда не ты живешь, а жизнь тащит тебя за шкирку.

Как ты собираешься найти равновесие, если сидишь в пещере?

Так не живут, Энни. Ты сама толкаешь себя к срыву.

И тут мои собственные слова возвращаются ко мне, будто издеваются. Поразительно, как что-то простое и скучное может оказаться таким невероятным.

И теперь мне приходится спросить себя — Нико вреден для меня? С Нико слишком легко? И если да, может ли это быть невероятным?

Расслабься. Правда. Побудь со мной. Доверься. Просто следуй за мной.