— Я пыталась тебя поблагодарить, ясно?! — вдруг выпаливает она. — Это по-доброму. Купить тебе латте и книгу — это по-доброму.

О да. Вот это уже совсем хорошо. Она красная как помидор, и, кажется, я слышу, как у нее скрипят зубы.

Я улыбаюсь.

— Я знал, что когда-нибудь ты попытаешься меня убить, но ни за что бы не подумал, что Энни Ли попробует убить меня добротой.

— Поверь, если я тебя убью, это будет не по-доброму.

Я не выдерживаю и смеюсь.

Энни закатывает глаза.

Я выезжаю с подъездной дорожки.

— Спасибо, — говорит она спустя долгую паузу, так тихо, что я едва слышу.

— За то, что обнял тебя?

Она молчит, пока мы не выезжаем на шоссе.

— За то, что не ушел, — наконец говорит она, глядя в окно. — И ты не просто обнял. Ты меня удержал, — тихо добавляет она.

Я моргаю. Сломленная Энни Ли?

К черту Олимп. К черту Джона Сноу. Я — стена. Огромная, ледяная, магическая стена, защищающая королевство Энни от всего страшного и болезненного. Мне вдруг хочется схватить валун, зарычать, ударить себя в грудь и оберегать эту новую, мягкую и уязвимую Энни Ли любой ценой, оскалившись на каждого, кто посмеет к ней приблизиться. К черту сложности.

— Всегда пожалуйста, — наконец отвечаю я.

Мы не говорим друг другу ни слова, пока спустя час дороги я не замечаю, что Энни снова плачет и старается это скрыть.

У меня сжимается сердце.

— Что случилось? — я готов разобраться с кем угодно, чем угодно, хоть с чертом.

Энни косится на меня и шмыгает носом.

— И никаких непрошеных «милая» и касаний колена?

— Ты сама назвала их непрошеными, милая.

Она качает головой, но краем глаза я вижу улыбку. Я делаю вид, что не замечаю, как у меня расправляются плечи.

— Из-за чего ты плачешь? — снова спрашиваю я.

Она показывает на раскрытую книгу у себя на коленях.

— Это так красиво.

— Что там такого красивого, что ты расплакалась, Энни Ли?

— То, как ты сидел целый час и просто красиво выглядел, пока был моим шофером.

— Ты считаешь меня красивым?

— Я же сказала: когда ты молчишь — да.

Я тяжело вздыхаю.

Несколько минут мы едем молча.

Она начинает так тихо, что я едва слышу сквозь ветер из открытого окна.

— Там есть сцена, где парень и девушка идут по сельской дороге, и все написано так тонко, будто одно неверное слово разрушит момент, — говорит она. — Она начинает говорить о своем прошлом, о том, как ей одиноко, и чувствуешь, как она ускользает от него, хотя они идут рядом. А потом она говорит: «Я хочу, чтобы ты всегда меня помнил. Ты будешь помнить, что я существовала и стояла рядом с тобой вот так?» И… это больно.

Я ошарашенно смотрю на нее. Кажется, я никогда не слышал, чтобы Энни говорила таким голосом. Раньше мелькало что-то похожее, но… у меня нет для этого слов. Не таких, как у нее. Почти разбитая. Вся бравада исчезла. Я бросаю взгляд на обложку книги. «Норвежский лес».

— То, как это написано… не знаю. Пейзаж будто скорбит вместе с ними, словно ветер и деревья что-то понимают, — она тихо смеется. — Это не просто грустно. — Она замолкает, подбирая слова.

Когда она снова говорит, я едва ее слышу.

— Это та тихая грусть, где любовь и утрата существуют одновременно, и никто ничего не может с этим сделать. — Она качает головой, глядя в окно. — У него просто потрясающая проза.

Красивая Энни Ли. Открытая. Вдумчивая. Мягкая вместо стальных, колючих граней, которыми она защищает себя. Мне хочется ей это сказать, но она считает меня красивее, когда я молчу, так что я молчу. Она бросает на меня взгляд и снова чуть улыбается, и это так красиво, что больно. По-настоящему больно. Меня это выбивает из колеи. Я ничего не говорю, но внутри что-то сдвигается. Это самые длинные слова, которые Энни сказала мне за четырнадцать лет.

Вскоре мы проезжаем указатель. Мне приходит идея.

— Хочешь увидеть вживую красиво-грустную природу? — спрашиваю я.

Она кивает, и я сворачиваю на дорогу Блу-Ридж-Парквей.

Мне хочется думать, что я простой парень. Наука, математика. Люблю объяснять сложное простыми словами. В этом есть своя элегантность.

Я уже ездил по Голубому хребту, еще когда учился в Дьюке. Тогда тоже казалось безумно красиво.

Но ехать по этим горам несколько часов с красивой, сложной, умной, тонко чувствующей Энни — это совсем другой, черт возьми, опыт.

Она тихим, почти поэтичным голосом описывает все, что мы видим и делаем, и заставляет меня замечать изящество в сложностях окружающего мира. Это меняет мое восприятие, будто сама история жизни вдруг становится… красивой.