— Ты меня напугал.

Она все равно не подняла взгляд.

Что-то было не так. Брук — ходячий хаос, но предсказуемый. А это — нет.

Кудри качнулись, и я увидел край ее темных очков.

— В помещении лучше видно без них.

Она рассмеялась, но смех был чужим. Что-то определенно случилось.

К черту.

Я подъехал ближе и прижал ее к шкафам креслом.

— Что произошло?

Она теребила коробку с макаронами.

— Ничего. Прости, что опоздала. Клянусь, однажды я—

— Брук.

Очки сползли с ее носа, и я увидел.

Темный синяк расплылся по щеке, поднялся к веку и виску. В глазу лопнул сосуд, а над скулой зиял влажный, еще свежий порез.

Я сорвал с нее очки и бросил на столешницу. Брук поморщилась, и из уголка глаза скатилась слеза.

— Я… прости, — прошептала она. — Поручения заняли больше времени, чем я думала, пробки, и я…

Я поднял руку, взял ее за подбородок и большим пальцем стер слезу. Из груди вырвался глухой рык.

— Кто это с тобой сделал?

Ее губы задрожали, она покачала головой.

— Все нормально. Прости, что снова опоздала.

— Мне плевать, что ты опоздала. Я хочу знать, что произошло.

Брук сглотнула и так стиснула коробку с макаронами, будто собиралась ее задушить.

— Пожалуйста. Можно… можно сегодня просто не замечать друг друга? — Она всхлипнула, глаза наполнились слезами. — Я очень на это рассчитывала.

Она выглядела так, словно не спала несколько ночей. Под глазами темные круги, и в ее взгляде боли больше, чем объясняли синяки, какими бы жуткими они ни были.

— Пока ты не скажешь, что случилось, — нет.

Она поспешно убирала остатки покупок, но я перехватил ее за запястье.

— Брук.

— Пожалуйста, — прошептала она, сдвигая очки на макушку. — После аптеки и магазина на меня уже достаточно насмотрелись.

— Расскажи, — процедил я сквозь зубы.

Она обмякла, опершись о столешницу.

— День был долгий.

— Тогда сядь на диван и расскажи. Мне все равно. Но уйти от разговора не получится.

Салфеток не оказалось, и я принес рулон туалетной бумаги из кладовки.

Подъехал к дивану, положил рулон на столик и зафиксировал тормоза кресла.

— Дай руку.

На диван было сложнее перебраться, чем в кресло. Я оперся на мягкий подлокотник, удерживая большую часть веса, другой рукой держал Брук. Неловко рухнул на подушку и повернулся, садясь рядом.

Протянул ей рулон.

— Говори.

— Все не так, как ты думаешь, — сказала она, отрывая листок бумаги. Глаза блестели от слез.

— Ты выглядишь так, будто неделю не спала, и словно по твоему лицу били. Но, пожалуйста, поправь меня, если я ошибаюсь.

Она согнулась, уперлась локтями в колени и пыталась выровнять дыхание.

— Мои соседи постоянно устраивают вечеринки. В доме шум, толпы людей приходят и уходят. Заснуть невозможно.

Кровь во мне вскипела. Если кто-то к ней прикоснулся, я найду способ разорвать его на части. На ранчо есть и техника, и место, чтобы спрятать тело так, что его никогда не найдут.

Слова Кристиана о каком-то типе, требующем деньги, всплыли в памяти.

— Это они сделали? — Я медленно выдохнул, стараясь не сорваться. Почти не помогло. — Клянусь, если кто-то из них поднял на тебя руку…

— Нет, — всхлипнула она. Осторожно промокнула глаз. — Мистер Уилсон, к которому я хожу до тебя… Он очень милый пожилой человек, но…

— Не смей оправдывать того, кто на тебя напал.

— У него деменция. День был тяжелый, он меня не узнал. Ударил и швырнул в меня тарелку.

Слова сыпались одно за другим.

— К черту это. Ты туда больше не вернешься. Позвони начальству и скажи, пусть ищут ему другого помощника.

Брук замотала головой. Слезы текли по щекам, голос дрожал.

— Никто больше к нему не пойдет. Если я потеряю еще одного клиента, меня уволят. А если уволят, я потеряю комнату. Я не могу лишиться работы, Рэй. Не могу.

Мне хотелось, чтобы за это кто-то ответил. К сожалению, я уже не мог сам ломать кости. Но я знал человека, который сможет.

Я отправил сообщение Кассандре, пока Брук возилась на кухне, готовя более-менее съедобные блины с беконом на ужин.

Она принесла мне тарелку и села рядом. Аппетита не было ни у кого.

— Выбирай, — сказал я, протягивая ей пульт и перехватывая левой рукой кусок бекона.

Брук включила какое-то шумное реалити-шоу, но сама, похоже, не следила за происходящим. Ее глаза были мутными и тяжелыми, пока на экране люди ругались.

Через пятнадцать минут я неожиданно увлекся телевизионной драмой, а голова Брук лежала у меня на плече.

Осторожно я обнял ее и чуть наклонился, чтобы она устроилась на моей груди.

Губы ее приоткрылись, вырывались тихие, усталые вздохи. Я никогда не видел ее такой измотанной. Обычно она — вечный двигатель.