— Еще как, Ханна. Еще как. В общем, следующим был Бракс. Снова мальчик. Дженни любила наших сыновей больше всего на свете, но они были еще тем испытанием. Не настолько, чтобы отпугнуть нас от идеи третьего ребенка, но достаточно, чтобы мы надеялись на девочку. Дженни молилась о ней каждую ночь. Имя уже было выбрано — Шарлотта. Она была так уверена, что родится девочка, что отказалась узнавать пол у врача. Просто взяла и накупила девчачьей одежды.

Зак подтолкнул меня локтем.

— Переворачивай страницу, герцогиня. Увидишь сама.

Я перевернула страницу.

И вот он — младенец Зак, в розовом комбинезончике с вышитыми радугами и в розовых носочках с рюшами на крошечных ножках. Это было почти самое милое, что я когда-либо видела. У меня заныли яичники.

— О боже, — выдохнула я. — Ты был очарователен.

Зак ухмыльнулся.

— Я всегда так считал. И мама тоже. И, клянусь, ни секунды я не чувствовал себя нелюбимым. Но в тот день, когда я вылез из нее мальчиком, это ее подкосило. Она сразу поняла, к чему все идет, и не собиралась быть матерью пятерых шумных парней. Она положила этому конец тут же. Пропустила букву «Ш» и сразу перешла к «З».

— И вот так Зак получил свое имя, — с невозмутимым видом добавил Тед.

Я улыбнулась и продолжила листать, наблюдая, как мальчишки растут — из малышей превращаются в уже вполне больших детей. Розовые комбинезончики исчезли после первых трех месяцев, и Зак стал носить обычную мальчишескую одежду. А потом, когда Заку было примерно семь, попалась фотография: он и мама на диване, на коленях плед, а на ногах — пушистые розовые тапочки в виде зайчиков.

Пушистые розовые тапочки-зайчики.

Рядом со мной Зак резко вдохнул, потом коротко рассмеялся.

— Это тот год, когда Адам и Бракс нашли старые мои детские фотографии и поняли, что я вообще-то должен был быть девочкой. Так что на Рождество они подарили мне розовые тапочки-зайчики. А в открытке написали: нашей сестре Шарлотте.

Адам и Бракс переглянулись и ухмыльнулись.

— Шарлотта была такая милая, — сказал Бракс. — Я по ней скучаю.

Зак закатил глаза.

— В общем, шутка была над ними, потому что я, черт… — он бросил быстрый взгляд на Бена и прочистил горло. — Потому что мне они чертовски понравились. Когда мама в первый раз заболела, я на свои карманные деньги купил ей такую же пару. Мы надевали их, когда вместе смотрели фильмы, если ей было плохо после химии.

Он провел большим пальцем по фотографии так, словно гладил маму по волосам.

— Она всегда жаловалась, что у нее мерзнут ноги.

Комната на мгновение погрузилась в тишину.

А потом теплый смех Зака прорезал внезапную печаль, повисшую над семьей при воспоминании о болезни Дженни, и, как солнечный луч, разогнал мрак.

— Черт, а я был милым.

Щит снова встал на место.

Нет, не щит. Скорее силовое поле. Потому что дело было не только в нем. Он защищал и свою семью. Он смеялся, чтобы им стало легче. И это работало.

— Мы любим тебя в любом виде, Зак, но если Шарлотта вдруг захочет к нам заглянуть, мы будем рады, — усмехнулся Адам. — И обязательно сделаем фотографии.

Тапочки были рождественским подарком. Так он мне и сказал тем утром, когда я застала его голым за поеданием лапши. Но это никак не могла быть та же самая пара, что подарили ему братья. Подростковые тапочки не налезли бы на его нынешние ноги.

Эти тапочки подарила ему мама.

Я подвинула фотоальбом так, чтобы он лежал у нас обоих на коленях — наполовину на нем, наполовину на мне. Под корешком, в узкой ложбинке между нашими бедрами, я нащупала его руку и сжала.

Потому что я знала: в этих тапочках для него не было ничего смешного.

11

11 Зак

Ханна не осталась ночевать на ранчо. Она скормила мне какую-то отговорку про ранний подъем, чтобы успеть в библиотеку, и про то, что лучше сделать сложную часть сейчас, чем вставать еще раньше завтра. Это звучало логично, и мне следовало бы почувствовать облегчение — день выдался длинным.

Но я его не почувствовал.

Мама всегда говорила, что у меня мозг как у двухлетки. Мне жизненно необходимо движение, телесная активность, но при этом я легко перегружаюсь от избытка эмоций — не важно, моих или чужих. И когда это происходит, мозг закатывает истерику. Как переутомленный малыш, он наотрез отказывается сделать единственное, что нужно, — просто, черт возьми, отключиться.

Так что я и не испытал облегчения, когда Ханна не осталась на ночь, потому что все, чего мне хотелось перекатить ее сладкое тело под себя и трахать до тех пор, пока я вообще перестану что-либо чувствовать. Вместо этого я лежал без сна, тело зудело, словно у змеи во время линьки, а мозг, как кино, прокручивал события последних сорока восьми часов.

Я была замужем в четырнадцать.

Ты уверена?

Возня с братьями.

Розовые плюшевые тапочки с зайцами.

Ханна сжимает мою руку.

Ханна сжимает мою руку.

Ханна сжимает мою руку.