Каллахан продолжает меня трахать, его ритм неумолим, каждый толчок отчаяннее предыдущего, кушетка скрипит под его весом, под его напряженными мышцами. Губы Кати теперь на моей груди — она кусает и облизывает ее, посылая искры сквозь туман, который грозит все разрушить. Я кричу, пока Виктор снова и снова входит в меня, пока мы оба балансируем на грани. Затем Татьяна проскальзывает к нему за спину, ее руки с привычной легкостью скользят вниз по его позвоночнику, и она ухмыляется, глядя на меня.

Она играет с ним, как с инструментом, пока он не начинает стонать, пока я не чувствую, как он содрогается внутри меня.

— Тебе это нравится, да, Виктор? — говорит Татьяна. — Такой мужчина, как ты, вряд ли стал бы просить об этом, но ты же вампир…

По тому, как ее голова опускается за его ягодицы, я понимаю, что она делает. Но сквозь туман в голове никак не могу отделаться от мысли о слове «вампир». Они знают, что он вампир. Что еще им известно? Но эти мысли быстро улетучиваются. Стон Каллахана возвращает мое внимание к его лицу, его прекрасному лицу, искаженному от удовольствия и напряжения, с которым он меня трахает. Потому что это требует усилий, работы: его мышцы напрягаются, шея каменеет с каждым толчком, вены вздуваются, и я чувствую, как по ним течет кровь. На его лбу выступает тонкая пленка пота, дыхание становится прерывистым, глаза стекленеют, а он все трахает, и трахает, и трахает.

— Ну же, Лена, — говорит Катя, уже не у моей груди, а посасывая мою шею. — Перестань сопротивляться. Расслабься.

Не знаю, принуждение ли это или я по-настоящему поддаюсь грубым, первобытным позывам своей вампирской сути — так же, как и все в этом доме.

Я сдаюсь.

Подаюсь бедрами вперед, чтобы Каллахан вошел глубже. Так глубоко, что у меня перехватывает дыхание.

Я отдаюсь чистому наслаждению, которое дарят мне все мои обострившиеся чувства.

Виктор продолжает входить в меня, его тело наэлектризовано желанием, пока не остается ничего, кроме ощущений — ничего, кроме этой комнаты, этого момента и безумной возможности, что все это никогда не закончится.

И я умру счастливой.

Как раз в тот момент, когда мы собираемся кончить вместе, Катя отстраняется.

— Остановитесь, — приказывает она, и ее голос достаточно резкий, чтобы пробиться даже сквозь это безумие. — Не сейчас.

Все замирает, застывает между невыносимым наслаждением и чем-то более мрачным. Я чувствую, как Каллахан дрожит надо мной, и сама дрожу вместе с ним. Его дыхание прерывистое, он едва сдерживается. Затем Катя вонзает длинный ноготь мне в шею — вспышка острой боли, — и по моей коже стекает горячая струйка крови. Она наклоняется и медленно слизывает ее.

— Да, — стонет она, закрыв глаза. — Да. Именно так я и думала. — Она отстраняется и делает еще один надрез острым ногтем прямо над моей ключицей, чтобы выступило еще больше крови. — А теперь, — говорит она, и в ее голосе слышится обещание. Она не сводит глаз с Виктора. — Слижи ее.

Я вижу голод в его глазах еще до того, как ощущаю его в его движениях — в том, как он с неожиданной настойчивостью прижимается губами к моей шее, ловя языком каждую красную каплю.

Этот вкус снова сводит его с ума, и меня тоже. Его бедра начинают двигаться в такт моим, и он трахает меня еще жестче, еще глубже, чем это вообще возможно. Я чувствую, как он становится еще больше внутри меня, заполняя меня до предела, как в ту ночь, когда он проник в мою квартиру через окно.

Он становится полноценным вампиром.

Кровь — моя кровь — превращает его.

Меня охватывает страх, но Катя еще не закончила. Она делает еще несколько надрезов на моем теле, каждый из которых болезненнее и слаще предыдущего, и приказывает Каллахану пить из них, пока моя кожа не начала заживать. Виктор с неистовым рвением слизывает мою кровь — с шеи, груди, живота. С каждым новым порезом, который делает Катя, его рот оказывается на новом участке моего тела, и острые ощущения от прикосновений зубов и языка пробуждают каждое нервное окончание. Он не контролирует себя. Я не контролирую себя. Желание невыносимо, но на этот раз Катя не просит нас остановиться. Вместо этого она опускается на колени рядом со мной и длинным ногтем делает надрез на собственном запястье, из которого сочится темная густая кровь. Она подносит запястье к моему рту — это таинство, — и я жадно пью, притягивая ее к себе, словно она — единственное, что мне нужно, чтобы выжить. Ее кровь густая, как мед, и сладкая, как грех. Она разливается по моему телу, как лесной пожар, сливаясь с желанием Виктора, и уже невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое. Есть только кровь и секс — кровь и похоть — кровь и забвение.

Звуки, которые мы издаем, заставили бы устыдиться даже самых падших из смертных: стоны, которые становятся все громче, переходя в безумие, прерывистые вздохи, когда Каллахан входит в меня глубже, чем когда-либо, крики, которые вырываются у нас обоих, когда он наконец полностью отпускает себя. Он дрожит и трясется, как одержимый.