Зажигаю сигарету — привычное движение успокаивает. Радует, что вкус остался таким же, если не лучше. Мысли возвращаются к Лене, которая ждёт в Малибу. Я ушёл на рассвете, пока она ещё спала: мне нужно было пространство, чтобы переварить всё случившееся.

Прошлой ночью она хотела быть со мной. Я чувствовал запах её желания, слышал, как ускоряется её пульс, когда наши взгляды встречались. Но я отверг её, ушёл в гостевую комнату, которую предоставил Эйб. Трус ли я? Возможно. Но как я мог наслаждаться её телом, когда всё ещё пытаюсь привыкнуть к этой новой, чудовищной оболочке?

И всё же я хочу её. Не только телом, но и всем существом. Её поддержка, сочувствие, этот взгляд, который показывает, что я ещё имею значение, несмотря на кровь на моих руках.

Мне стоит вернуться к ней прямо сейчас, рассказать, что я узнал, вместе продумать следующий шаг в расследовании, которое стало личным для нас обоих.

Я уже на полпути к машине, когда чувствую это: чей-то взгляд. Медленно оборачиваюсь, всматриваясь в толпу, — и вижу её.

Она стоит в стороне от суетящихся прохожих: неподвижная фигура в море движения. Высокая, стройная, тёмные волосы убраны в элегантный шиньон, подчёркивающий аристократические черты лица. На ней строгий костюм глубокого бордового оттенка — цвета засохшей крови. Когда наши взгляды встречаются, я ощущаю, как что-то завладевает моим сознанием: узнавание, но не воспоминание.

Она приближается с уверенной грацией, каждый шаг выверен, почти хищно. Когда она подходит ближе, я улавливаю её запах: дорогие духи и какой-то антисептический оттенок. Она красива, но в ней есть нечто, вызывающее лёгкое отвращение.

— Мистер Каллахан, — её голос — бархатный, текучий, с едва уловимым европейским акцентом. — Я вас искала.

— Мы знакомы? — спрашиваю, хотя какая-то часть меня уже знает ответ.

— Не совсем, — её улыбка ослепительна, безупречна. Слишком безупречна. — Но я знаю вас. Так же, как знала Элизабет Шорт.

Моё внимание мгновенно обостряется:

— Вы знали Элизабет?

— Очень близко, — слова звучит весомо, многозначительно. — У меня есть сведения о её смерти. Такие, каких не найти ни в полицейских отчётах, ни в записях судмедэкспертов.

Мне следовало бы насторожиться. Следовало бы спросить, как она меня нашла и почему подошла именно сейчас. Но что-то в ней удерживает моё внимание, затуманивает рассудок. Я ловлю себя на том, что киваю, прислушиваясь к её словам.

— Не здесь, — она окидывает улицу взглядом холодных голубых глаз. — Где-нибудь в уединённом месте. Я покажу вам доказательства, которые изменят всё, что вы думали об убийстве Элизабет.

В глубине разума глухо бьют тревожные колокола, но звук их далёк и приглушён. Я понимаю, что нужно позвонить Лене, предупредить хоть кого-то о том, куда направляюсь, но мысль ускользает так же быстро, как появляется.

21

КАЛЛАХАН

«Олдсмобиль» урчит под нами, пока мы петляем по извилистым дорогам, поднимаясь в холмы Бербанка, смог нависает над городом, словно тяжёлый плащ. Я крепко сжимаю руль, без вопросов следуя указаниям женщины. В голове какой-то странный туман — не привычный мрак провалов в памяти, а нечто иное. Более целенаправленное.

— На развилке — налево, — произносит она с едва уловимым европейским акцентом. Брюнетка, которая подошла ко мне у участка с обещаниями рассказать об Элизабет Шорт, сидит рядом так, будто ей здесь самое место.

— Далеко ещё? — спрашиваю я, и собственный голос кажется мне каким-то далёким, чужим.

— Недалеко. Сразу за теми деревьями, — она кивает в сторону густой рощи из эвкалиптов и дубов впереди, их силуэты чернеют на фоне бурого неба. — Ты отлично справляешься, Виктор. Очень хорошо.

Мне стоило бы насторожиться. Стоило бы задуматься, почему я везу незнакомку в безлюдные холмы — учитывая, что на свободе разгуливает серийный убийца. Но всякий раз, когда в сознании мелькает тень сомнения, она тает, как утренний туман под солнцем, уступая место странному побуждению просто продолжать путь. Не задавать лишних вопросов.

Мы проезжаем сквозь распахнутые кованые ворота — они напоминают голодные челюсти, — и катим по длинной гравийной подъездной аллее, по обе стороны которой высятся древние дубы, будто следят за нашим приближением. Впереди появляется огромный особняк в средиземноморском стиле: тёплый свет льётся из десятков окон, и даже Уильям Рэндольф Хёрст, пожалуй, одобрительно кивнул бы, увидев это поместье.

— Добро пожаловать в наш скромный дом, — говорит брюнетка, и в уголках её губ играет хищная, лукавая улыбка.

Я глушу двигатель и молча смотрю на дом. В вечернем воздухе слышится музыка — какая-то классическая мелодия, которую я не узнаю, её перекрывают смех и всплески воды.

— Ты выглядишь растерянным, — замечает женщина и кладёт мне на руку ледяную ладонь. — Не волнуйся. Скоро ты все поймешь.