Нет, я тверд как скала из-за Лены. От неё я не могу отвести взгляд.

Татьяна с нарочитой медлительностью наклоняется ко мне, и в уголках её тёплых губ, прижатых к моей невероятно горячей плоти, играет торжествующая улыбка. Весь мой мир сужается до этой единственной точки соприкосновения — невыносимого удовольствия и нарастающего напряжения, пока она играет на моём теле, как на инструменте, которым владела веками. А я притворяюсь, что это Лена.

Напротив меня Катя двигает головой в такт движениям Татьяны. Руки Лены беспомощно безвольно свисают вдоль тела, стоны становятся всё более дикими и частыми, она не сводит с меня глаз, пока мы оба теряем рассудок из-за этих женщин-вампиров, которые, кажется, знают все наши потаённые желания.

— Скажи мне, — мурлычет Татьяна, глядя на меня влажными глазами. — Если я сейчас сниму внушение, если дам тебе свободу воли — ты остановишь всё это? Или попросишь меня продолжать? Спроси себя. Только честно.

Я пытаюсь мыслить, пытаюсь стряхнуть этот дурманящий туман. Но дело в том, что я хочу видеть, как кончает Лена. Я хочу кончить вместе с ней.

Но более того, я просто хочу ее.

Я просто хочу ее.

Комната вновь плывёт перед глазами, звуки и свет сливаются в оглушительный, головокружительный вихрь, пока время полностью не останавливается…

До тех пор, пока не остаемся только мы с Леной. Мы смотрим друг другу в глаза, наши рты приоткрыты, и мы погружаемся в общее освобождение, такое сильное, что я начинаю хватать ртом воздух, отчаянно ищу хоть крупицу здравого смысла, цепляюсь за что угодно, лишь бы удержаться, когда эта волна наконец отступит.

Татьяна отстраняется первой, с томным удовлетворением вытирая губы, прежде чем встать и притянуть меня к себе.

— Видишь? — шепчет она снова, как будто больше ничего не нужно говорить, как будто это всегда было неизбежно.

Но я качаю головой, и это яростное желание защитить возвращается на мгновение, прежде чем она снова завладевает моими губами.

Лена лежит на кушетке неподвижно, только ее грудь вздымается. Ее глаза не отрываются от моих, даже когда Катя встает и поправляет платье, чтобы оно идеально облегало каждый изгиб.

— А теперь, — говорит Катя, указывая на меня своим острым ноготком. — Тебе пора ее трахнуть.

22

ЛЕНА

Слова Кати эхом отдаются в моем мозгу, словно ватные шарики, глушащие всякую мысль.

Каллахан собирается трахнуть меня.

— Да, — воркует Катя. — Вы ведь этого оба хотите, да?

Ее рука дразняще скользит у меня между ног, и я слышу собственный стон, когда Виктор встает с кровати и идет ко мне, словно в трансе. Мужчина, которого я хочу больше всего на свете. Я знаю, что это правда. Он обнажен. Его член, толстый, твердый и влажный, покачивается между ног при ходьбе. Его кожа блестит от пота или от мерцания свечей — или, может быть, от того и другого. И я чувствую прилив удовольствия, которое принадлежит мне и одновременно не мне, когда он опускается на колени между моими бёдрами. Татьяна присаживается на край кровати, жадно наблюдая за происходящим, ее губы изгибаются в довольной улыбке.

— Иди к ней, — тихо призывает она его. — Сделай ее своей.

Катя отстраняется как раз в тот момент, когда Виктор широко раздвигает мои ноги и нависает надо мной, упираясь дрожащими руками в кровать. Его глаза горят от желания, дыхание прерывистое.

И вот он уже внутри меня — сначала медленно, но потом все глубже и сильнее, — с его губ срывается сдавленный стон, когда я выгибаюсь ему навстречу, чувствуя, как каждый сантиметр его тела заполняет какую-то темную пустоту, о существовании которой я и не подозревала. Он толкается снова и снова, каждое движение подхватывает и усиливает то, что начала Катя, пока мой разум не выходит из-под контроля, а тело не следует за ним в свободном падении. Я слышу смех — Татьяны? Кати? — высокий звенящий звук, похожий на звон бьющегося стекла. Но я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мужчины, который когда-то казался таким далеким, а теперь стал ближе, чем дыхание, кровь или плоть.

— Да, — снова мурлычет Катя. — Вот так.

Она стоит над нами, ее платье сползает с одного плеча, пока она нежно и властно перебирает пальцами волосы Виктора. Я должна была бы возненавидеть ее за это прикосновение — в конце концов, он мой, — но все, что я могу, — это крепче прижаться к нему, пока все вокруг окончательно не растворилось в тумане. Свечи колышутся в подсвечниках, по стенам длинными лихорадочными дугами мечутся тени, а Виктор проникает все глубже, пока мы оба несемся навстречу еще одному совместному оргазму, еще более безрассудному, чем прежде.

— Теперь ты понимаешь, — шепчет Татьяна откуда-то из невидимой дали. — Вот где твое место.