Фотографии с места преступления — жёсткие чёрно-белые снимки, но мне не нужен цвет, чтобы разглядеть ужас, застывший на них. Женщина лет двадцати пяти, найдена за рощицей деревьев неподалёку от одной из пешеходных троп. Глубокие порезы на обоих запястьях, разорванное горло. Тело почти полностью обескровлено.

В предварительном отчёте судмедэксперта значится: вероятен суицид, затем активность животных — возможно, койотов, которых привлёк запах крови. Но я-то знаю правду. Порезы на запястьях не похожи на те, что человек наносит себе сам. Да и какое животное оставит тело полностью обескровленным, не нанеся других видимых повреждений?

Я вглядываюсь в фотографии, и в сознании будто щёлкает замок, приоткрывая дверь к утраченным обрывкам памяти. Вижу лицо той женщины — живое, насторожённое, когда я подхожу к ней из темноты. Чувствую под пальцами её пульс, пока она пытается вырваться. Ощущаю медный, густой вкус её крови, когда зубы — мои зубы — впиваются в нежную кожу её горла.

Желудок сводит судорогой. Мне приходится вцепиться в край стола, чтобы удержаться, костяшки белеют от напряжения.

Я убил её. Во время очередного провала в памяти я охотился и убил эту женщину, как настоящий хищник. Именно им я и являюсь, если верить Эйбу и Лене. Хищник, созданный эволюцией, Богом или дьяволом, чтобы питаться людьми.

— Нашёл что-то интересное?

Голос Коулмана резко возвращает меня в реальность. Он ставит передо мной кружку с кофе и внимательно изучает моё лицо.

— Просто просматриваю материалы, — выдавливаю я, закрывая папку. — Есть что-то новое по делу Шорт?

Он вздыхает и опускается в кресло:

— Ничего стоящего. Продолжаем опрашивать подозреваемых, но никаких зацепок. Все признания, которые мы получили, — от кучки придурков, которым кажется, что тюрьма — достойная цена за минуту славы. Начальство давит: хочет поскорее закрыть дело и забыть о нём как о страшном сне.

— С чего такая спешка? Это самое крупное дело в департаменте за последние годы.

— Именно поэтому, — Коулман отпивает кофе и морщится от горечи — её запах я чувствую даже отсюда. — Слишком много внимания. И тут… такие связи, что нам лучше не совать туда нос.

— Коэн, — говорю я, это не вопрос.

— Среди прочих, — он ставит кружку и наклоняется вперёд. — Слушай, Вик. Я знаю тебя давно. Всегда уважал твою работу, твою честность. Поэтому скажу прямо: тебе нужно заканчивать с этим делом.

— О чём ты?

— О том, что ты суёшь нос туда, куда не следует. И, возможно, достаёшь тех, кого лучше не трогать. — Он прищуривается. — Я говорю о внезапном исчезновении Марко Руссо.

Мой пульс бы зашкаливал, будь я по-прежнему человеком. Но вместо этого я ощущаю неестественное спокойствие, и инстинкты, которые пока не понимаю, берут верх.

— Марко пропал? — стараюсь говорить ровно, не меняя выражения лица.

— Хватит играть, Вик. По слухам, тебя видели выходящим из его дома в ночь исчезновения. А потом ещё этот инцидент в отеле «Калвер-Сити» вчера: двое людей Коэна мертвы — один с пулей между глаз, второй — прямо в сердце. Свидетели описали мужчину, похожего на тебя.

— Свидетели могут ошибаться, — произношу я осторожно.

— Конечно, могут, — Коулман не моргает. — Как и те, кто видел, как в лицо Лене Рид плеснули кислотой. Наверняка это была какая-то другая рыжеволосая джазовая певица.

Я молчу. Коулман смотрит на меня, и в хмурых чертах его лица читается разочарование. Мы проработали вместе много лет, наши отношения строились на взаимном уважении. А теперь я сижу напротив него, умалчивая, скрывая тайны, которые он не в силах постичь.

— Ты в беде, друг, — наконец произносит он. — В большой беде. Микки тебя ищет, а он не из тех, кто прощает и забывает.

— Микки Маус? — пытаюсь пошутить.

Его взгляд мог бы резать стекло.

— Во что бы ты ни ввязался, это не стоит твоей жизни.

— Спасибо за беспокойство, — и я на самом деле благодарен ему. — Но я справлюсь.

Он фыркает:

— Также как справился с Марко Руссо?

— Я пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать людей Коэна, — меняю тему. — Я продолжаю расследовать убийство Элизабет Шорт, кто бы там ни хотел закрыть дело. Меня наняли не бюрократы, а Вирджиния Уэст.

— Тогда на мой взгляд ты глупее, чем я думал. Упрямый глупец.

— Тут ты, пожалуй, прав, — встаю и надеваю шляпу. — Мне пора.

Коулман тоже поднимается и протягивает руку. Я машинально пожимаю её — чуть сильнее, чем нужно. Он морщится, и мне приходится быстро отпустить.

— Будь осторожен, Вик, — в его словах звучит искренняя тревога. — Что бы с тобой ни происходило… просто будь осторожен.

На улице калифорнийское солнце кажется агрессивнее, чем раньше: каждый луч словно бьёт по коже, которая с каждым днём становится всё чувствительнее. Я опускаю поля шляпы, прикрывая глаза. По словам Эйба, со временем я привыкну к дневному свету, научусь справляться с его раздражающим воздействием, но сейчас это лишь очередное напоминание о том, кем я стал.