Татьяна присоединяется к нам на кушетке, ее губы касаются всего моего тела, а голубые глаза торжествующе сверкают, когда она делает новые надрезы на моей коже, чтобы Виктор с жадностью впивался в них.

— Да, — выдыхает Катя мне на ухо. — Вот кто ты. Вот что делает тебя особенной.

Я чувствую прилив сил — не только от вампирской крови, но и от чего-то более первобытного. Эта волна прокатывается по телу и разуму одновременно, накрывая целиком, не оставляя места ни для сомнений, ни для слабости. Виктор с отчаянной жадностью впивается зубами мне в плечо, почти прокусывая кожу. Я еще крепче обхватываю его ногами, насаживаясь на его член еще глубже. Это слишком — должно быть слишком, — но вместо этого мы оказываемся в состоянии, которого никогда раньше не испытывали. А затем наступает неистовая разрядка. Он врезается в меня, как поезд, сметая все представления о времени и пространстве, — сметая все, кроме безумной уверенности в том, что я была создана для этого момента, создана для него, и что теперь, когда мы вместе пересекли эту черту, ничто уже не будет прежним.

Когда всё заканчивается — или перетекает во что-то менее всепоглощающее, — мы лежим, наполовину на кушетке, наполовину свалившись с неё, сплетённые в один узел из рук и ног. На коже — кровь, пот и то немногое, что осталось от нашего рассудка.

Татьяна лежит на полу рядом с нами, словно насытившаяся львица после удачной охоты, Катя с неожиданной нежностью гладит меня по волосам, и они обе выжидающе смотрят на Виктора, словно ждут чего-то, что еще не произошло, но скоро произойдет, потому что после того, что только что случилось, не может быть ничего, кроме еще большего хаоса…

Я растворяюсь в нем, но в то же время обретаю себя — в этот момент, когда ничто не имеет значения, кроме его тела, прижатого к моему, и бешеного ритма моего сердца, отдающегося в каждой клеточке моего существа.

Смех Татьяны нарастает, заполняя пространство, будто нарастающая волна музыки, и я чувствую, что начинаю проваливаться в сон.

— Отдохни, Лена, — говорит Катя, и ее голос звучит далеко. — Вам двоим нужно отдохнуть.

23

КАЛЛАХАН

Я просыпаюсь с привкусом крови и духов во рту.

Сознание возвращается медленно, словно свет, пробивающийся сквозь мутную воду.

Сначала я ощущаю своё тело: руки и ноги налиты свинцом, во рту пересохло, голова раскалывается от чудовищного похмелья, какого я ещё никогда не испытывал.

Затем приходят другие ощущения: прохлада простыней под кожей, приглушённый шум машин за окном, запах незнакомого мыла.

И Лена.

Её запах ни с чем не спутаешь — даже сквозь застоявшиеся испарения того, что бурлило у меня в крови. Я чувствую её присутствие, как физическое прикосновение.

Когда я наконец заставляю себя разлепить веки, надо мной нависает незнакомый потолок. Трещины в штукатурке, бурые пятна от протечек в углу, видавший виды светильник. Дешёвый гостиничный номер.

Как, чёрт возьми, я здесь оказался?

— С возвращением, — раздаётся голос Лены где-то справа.

Я поворачиваю голову и вижу, что она сидит в потёртом кресле у окна, в пальцах у неё дымится сигарета. Сквозь пожелтевшие занавески пробивается свет, отбрасывая на неё золотистые блики. На ней мужская рубашка — моя рубашка, понимаю я, — и больше ничего. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, на лице нет ни капли макияжа.

Она — самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел, и чертовски сексуальна.

— Где мы? — голос мой хриплый, словно я глотал битое стекло.

— В отеле «Пальметто». В центре города. — Она затягивается сигаретой, глядя на меня пустым, ничего не выражающим взглядом тёмных глаз. — Ты не помнишь, как мы сюда попали?

Блядь. Я ещё что-то забыл? Я прислоняюсь к изголовью кровати и морщусь от боли в мышцах. В голове всплывают обрывки: особняк в горах, бассейн, поблескивающий в лунном свете, люди, следящие за нами голодными глазами. И Лена… Господи, Лена и те женщины…

— Кое-что я помню, — признаюсь я, и меня охватывает что-то вроде стыда. — Но не то, как мы ушли. И не то, как мы оказались здесь.

Она кивает, словно это лишь подтверждает её догадку.

— Позже они нас отпустили. Я привезла нас сюда на твоей машине. Ты был сам не свой.

— Что случилось? — спрашиваю я, хотя какая-то часть меня не хочет этого знать. — Я… я превратился?

— Нет, — отвечает она, и я громко выдыхаю. — Почти, но нет. — Она тушит сигарету и садится на край кровати, стараясь держаться от меня на расстоянии. — Что ты помнишь?

Я закрываю глаза, пытаясь разобраться в разрозненных образах, всплывающих из мутной глубины.

— Женщина, брюнетка, она показалась мне смутно знакомой. Она сказала, что знает кое-что об Элизабет Шорт. Она села в мою машину. Мы поехали в особняк в горах. Там была вечеринка у бассейна. Блондинка. А потом появилась ты.