Вид того, как она распласталась подо мной, обнаженная в промежности, но одетая в мою рубашку, пробуждает во мне что-то первобытное. Как будто я всё ещё в том особняке, но на этот раз мы там одни. Только Лена и я, и никто не смотрит на нас и не вмешивается. Я хочу слизать с её губ все следы поцелуев этой блондинки Ивановой, чтобы она помнила только мой вкус.

Я скольжу вниз по её телу, целую её шею, ключицы, ложбинку между грудей, где чувствую на её коже свой собственный запах. Она запускает пальцы мне в волосы и выгибается мне навстречу, с её губ срывается тихий стон.

Я чертовски возбуждён, но сейчас мне важно лишь дать ей понять, как сильно я этого хочу. Хочу её.

— Виктор, — шепчет она, когда я опускаюсь ниже, вдыхая аромат мыла, секса и Лены.

Она раздвигает ноги, и всё остальное исчезает — дерьмовый гостиничный номер, похмелье, пульсирующее в висках, даже страх перед тем, что задумали Ивановы, — остаётся только тело Лены под моими губами.

Её бёдра прижимаются ко мне, когда я наконец пробую её на вкус — это вызывает во мне прилив жажды крови, и я задаюсь вопросом, не этого ли они добивались прошлой ночью. Если это похоже на… на пожирание… Я почти понимаю, почему эти вампиры живут только ради этого.

Стоны Лены становятся громче, настойчивее, пока не переходят в сдавленный крик, и она яростно содрогается подо мной, сильно кончая. Её пальцы сжимаются в моих волосах, и я удерживаю её, полностью в своей власти.

То, как она двигается, то, как издаёт звуки, опьяняет.

Но я не сдаюсь. Она должна кончить снова.

Я позабочусь об этом.

Я снова начинаю лизать её, и она задыхается.

— Виктор, я не могу…

— Можешь, — шепчу я между её бёдер. — И

кончишь.

Я посасываю, облизываю и пробую на вкус, неустанно и всепоглощающе. Я продолжаю пожирать её, и это всё, что я могу сделать, чтобы удержать ту частичку себя, которая ещё не полностью погрузилась в эту первобытную пустоту.

Она снова выдыхает моё имя, отчаянно и страстно, и от этого звука моя сдержанность даёт трещину. Я впиваюсь пальцами в её бёдра, удерживая их раздвинутыми, от её запаха и вкуса у меня кружится голова от желания. Я боюсь, что совсем потеряю контроль, но мне всё равно, потому что она дрожит под моими губами, тянется ко мне, сама не понимая, куда.

Я с силой провожу языком по её клитору — быстро и безжалостно, — чувствую, как она пульсирует, и её стоны эхом отдаются в моей голове. Я жадно впитываю всё, что она может мне дать. Её ноги сжимаются вокруг меня, как тиски, но я не сбавляю темп; я позволяю зверю — тому, которого могу контролировать, — взять верх и делать то, что он хочет, — то, чего хотим мы оба. Ее тело снова содрогается, еще сильнее, чем раньше, и на этот раз она выкрикивает мое имя — грубый, безудержный звук, от которого каждый нерв в моем теле вспыхивает от острого удовольствия. А потом она обмякает подо мной, хватая ртом воздух, ее мышцы дрожат от сладких, как никогда, отголосков оргазма.

Я глубоко вдыхаю её аромат, словно пытаюсь запечатлеть в памяти каждую частицу этого мгновения — наш запах в этой комнате, Лену, распростёртую на простынях, измученную и прекрасную, — в месте, куда не проникнут никакие вампирские уловки.

Когда я наконец перевожу дыхание, она смотрит на меня из-под полуприкрытых век — ошеломлённая, но улыбающаяся.

— Виктор, — шепчет она, когда я опускаюсь рядом с ней. Она поворачивается ко мне с томной грацией, словно плывёт под водой. Её рука властно касается моей щеки. — Чёрт возьми.

Она целует меня так, будто не может оторваться ни на секунду, а затем забирается сверху и прижимает меня к постели.

— Твоя очередь, — шепчет она, одним стремительным движением стягивая с меня боксеры.

— Господи, Лена.

Я стону, когда она берёт в руки мой напряжённый член и обхватывает губами головку. Она глубоко вбирает его в рот, умело орудуя языком, и смотрит на меня диким взглядом из-под ресниц, продолжая двигаться вверх-вниз. От этих ощущений по телу пробегает дрожь, и когда она отстраняется перед самым оргазмом, мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не притянуть её обратно. Вместо этого она садится на меня верхом и одним плавным движением впускает меня в себя — и у меня темнеет в глазах.

Я смотрю, как она скачет на мне, а мои руки сжимают её мягкие бёдра, пока она движется в идеальном ритме, выпрямив спину и не снимая мою рубашку, словно платье.

Такой Лену не видели Ивановы — дикой, необузданной и в то же время божественной, — и от этого мне хочется прижать её к себе и снова заявить на неё свои права.

Но она так чертовски красива, что я могу лишь смотреть, как она скачет на мне, пока напряжение не становится невыносимым для нас обоих. Мы кончаем, воздух наполняется нашими криками и стонами, а потом мы без сил падаем на кровать, и простыни становятся влажными от пота.