Отступаю и бью ногой рядом с замком. Дерево трескается, дверь распахивается и бьётся о стену. Картина врезается в мозг: Лена прижата к стене, рука Марко сжимает её горло, под глазом уже наливается синяк.

На мгновение все замирают. Потом лицо Марко искажается яростью, он отпускает Лену и поворачивается ко мне.

— Ты выбрал не ту дверь, чтобы вламываться, Каллахан.

— А ты выбрал не ту женщину, чтобы распускать руки.

Мой голос звучит будто издалека: холодный, опасный. Ярость внутри — белая, всепоглощающая, какой я никогда не чувствовал.

Марко лезет рукой в пиджак. Я двигаюсь раньше, чем он успевает достать оружие.

Два шага — и я перед ним. Первый удар попадает в солнечное сплетение, он сгибается пополам. Второй приходится в челюсть, отбрасывая его назад.

— Каллахан, не надо! — начинает Лена, но я уже не слышу.

Марко быстро приходит в себя — у него инстинкты бойца. Правый хук, свалил бы меня с ног, если бы он попал. Уворачиваюсь от удара, чувствуя, как возвращается старая боксёрская привычка: джеб, кросс, уход, хук. Простые связки, но эффективные. Два удара по рёбрам, и я слышу приятный хруст кости.

Он сильнее, чем выглядит, а выглядит он как бык. Быстрый замах и его кулак попадает мне в висок, перед глазами вспыхивают звёзды. Следом колено в живот вышибает воздух из лёгких. Отшатываюсь, хватая ртом воздух, а он достаёт из кармана нож.

— Сейчас я изрежу твоё красивое личико, детектив, — рычит он, лезвие поблескивает в дневном свете. — А потом заставлю смотреть, как буду резать её.

Ярость превращается в холодную, острую сосредоточенность. Время будто замедляется. Он делает выпад, целясь лезвием мне в живот. Ухожу в сторону, хватаю его за запястье и выворачиваю, пока нож не ударяется об пол. А затем набрасываюсь на него, забыв про технику, просто молотя кулаками по лицу снова и снова.

Останавливаюсь только тогда, когда чьи-то руки обхватывают меня, оттягивая назад.

— Каллахан! Хватит, ты его убьёшь!

Хорошо.

Но голос Лены пробивается сквозь пелену насилия, возвращая крупицу ясности. Я хочу, чтобы он умер, но не так. Позволяю ей оттащить себя. Грудь вздымается, костяшки разбиты и кровоточат. Марко лежит на полу, лицо — кровавое месиво, он едва в сознании.

— Убирайся, — хриплю я. — Убирайся и не возвращайся сюда.

Марко сплёвывает кровь на пол и встаёт на колени.

— Ты покойник, Каллахан. Вы оба.

— Прикоснёшься к ней снова — и твоего тела никто не найдёт.

Слова идут откуда-то из самой тёмной глубины, и я имею в виду каждое из них.

Он встаёт, опираясь на стену. Его глаза, почти заплывшие, останавливаются на Лене.

— Микки обо всём узнает. Думаешь, я худшее, что может с тобой случиться? Подожди до завтра.

— Убирайся, — повторяю, делая шаг вперёд и поднимая кулаки, чтобы напомнить: я могу продолжать всю ночь.

Он пятится к двери, от него волнами исходит ненависть.

— Это ещё не конец, детка. К завтрашнему вечеру от тебя не останется ничего, чтобы детектив мог тебя оплакивать.

И он уходит, оставляя за собой капли крови.

В квартире становится тихо, слышно только наше дыхание. Поворачиваюсь к Лене.

Ярость уходит, сменяясь тревогой, когда я внимательнее смотрю на неё. Выглядит не так плохо, как показалось сначала; синяк под глазом будто уже начинает спадать. Осторожно касаюсь её лица.

— Ты в порядке? — шепчу.

Она кивает, слегка дрожа.

— Бывало и хуже. Немного грима — и всё будет нормально.

Её спокойный тон снова разжигает во мне гнев.

— Давно он тебя бьёт?

— Какая разница?

— Для меня большая.

Голос звучит грубо, обнажённо, все чувства к ней наконец сходятся в одной точке.

Она отстраняется, подходит к небольшой барной тележке в углу гостиной и наливает виски на два пальца в хрустальный стакан и протягивает мне.

— Тебе не стоило этого делать. Марко не из тех, кто забывает и прощает.

— Мне плевать. Честно, вообще похую.

— Тогда ты глупец.

Но в её словах нет огня — только усталое смирение.

Впервые оглядываю её квартиру. Она элегантно обставлена, но без личных деталей: несколько гравюр, полки с поэзией и философией, проигрыватель с джазовыми пластинками. Ни фотографий, ни памятных мелочей. Как будто это место, где просто живут, а не обживаются.

Её квартира не даёт мне ответа на вопрос, кто она такая на самом деле.

А ведь прошлой ночью, глубоко внутри неё, мне казалось, что я каким-то образом её понял.

— Тебе лучше уйти, — говорит она, ставя свой почти нетронутый стакан. — Здесь небезопасно.

— А что насчёт тебя? Тебе тоже здесь небезопасно.

— Я могу о себе позаботиться.

— Как ты это делала, когда я вошёл? — морщусь от собственной резкости.

В её глазах вспыхивает гнев.

— Ты ничего не знаешь ни обо мне, ни о моей ситуации, Каллахан. Ты не знаешь, через что я прошла. Что я сделаю, чтобы выжить.

— Тогда расскажи.

Делаю шаг ближе, меня тянет к ней с силой, которую я не могу контролировать.