— В том-то и дело, — качает он головой. — В том-то и дело, котёнок. Я не знаю, что на меня нашло. Я даже не знаю, кто я сейчас. Знаю только одно — тебе не место с таким отморозком.

— Значит, моё место с тобой?

— Да. Со мной. Ты принадлежишь мне.

Сердцем, телом и душой…

Но во мне всё ещё есть та часть, что хочет сопротивляться, что не любит, когда ей указывают.

— Так не бывает. Ты не можешь просто заявить на меня права.

— Я не заявляю, — рычит он. — Я беру.

Моё сердце колотится о рёбра, жар растекается между бёдер.

— Ты не можешь просто взять меня.

— А пару дней назад ты сама предлагала.

— Может, я передумала. Может, я поняла, что трахаться с тобой — ошибка, — говорю я, хотя слова звучат резче, чем я хотела.

— А трахаться с ним — не ошибка?

Я прищуриваюсь, злость и желание сплетаются воедино, пока меня не охватывает жар.

— Хочешь знать, зачем мне Марко? Он хорош в постели, и у него большой член. Ответ тебя устраивает? Ты думал — или, может, надеялся — что всё сложнее? Прости, что разочаровываю, прости, что…

Не успеваю закончить фразу, как его губы накрывают мои. Он сокращает расстояние между нами, — хватает меня за затылок, сильные пальцы скользят в волосы, — и целует — жадно, требовательно. Это наш первый поцелуй, и он выбивает из меня дыхание, как удар под дых. Меня заливает жаром и жаждой, его язык сталкивается с моим, колени слабеют, он поглощает меня целиком.

Затем он хватает мою руку, прижимает ее к твердой, как камень, выпуклости у себя в штанах и рычит:

— Он больше чем у него?

Господи.

Каллахан огромен.

Он читает желание на моём лице, уголок губ дёргается в порочной усмешке, и он целует снова — жёстче, с угрозой возможного насилия. Мы целуемся в нарастающем безумии, его руки повсюду, рот неумолим.

Это всё, чего мне не хватало.

Он толкает меня, я спотыкаюсь и врезаюсь спиной в стену. Он прижимает меня к ней и начинает целовать шею. Мое платье без бретелек не преграда — он стягивает его вниз, обнажая мою грудь, а я слабо сопротивляюсь, тщетно пытаясь дать отпор.

Но мое тело предает меня. Как всегда. Я стону, когда его губы находят мой сосок, сильно втягивая его в рот, кусая, пока я не вскрикиваю. Это больно, но так приятно, и, боже, я хочу большего. Я жажду его прикосновений больше всего на свете.

Мои руки скользят под его пиджак, отчаянно пытаясь раздеть его. Он сбрасывает его одним быстрым движением, отчего он летит через всю комнату и опрокидывает вазу со старыми цветами на столе.

— Каллахан… — выдыхаю я, но он снова поглощает меня, приподнимая за бедра, пока я не обхватываю его крепче.

— Скажи мне, что ты этого не хочешь, — шепчет он мне в кожу между укусами.

Я не могу. Я извиваюсь под ним, охваченная безумной страстью, которая обжигает сильнее всего, что я когда-либо испытывала.

— Какой смысл врать? — с трудом выдыхаю я, едва переводя дух.

Он лукаво ухмыляется, а потом снова обхватывает губами мой сосок, кусая, и я издаю резкий вскрик, вцепившись пальцами в его волосы и сильно потянув.

Это безумие и безрассудство — все то, о чем меня предупреждал Эйб. Кажется, будто весь остальной мир исчез, и передо мной остался только Каллахан. И да поможет мне Бог, но я хочу его так сильно, что, кажется, умру, если он сейчас остановится.

С хриплым выдохом он отрывает меня от стены, и мы валимся на кушетку у зеркала — спутанный клубок рук, ног и одежды, которую мы лишь чуть сдвигаем, чтобы стать ещё ближе, ещё теснее.

Одной сильной рукой он прижимает мои запястья над головой, а второй скользит между моих ног.

— Помнишь, ты сказала, что трахаться со мной было бы ошибкой? — его голос звучит мрачно и угрожающе.

— Да, — выдыхаю я, когда его пальцы обнаруживают, что на мне нет нижнего белья.

И я уже вся мокрая.

— И все же на тебе нет нижнего белья, — рычит он, и его грудь вибрирует, словно предупреждая. — Это для него? Или для меня?

Я не отвечаю.

Ему не понравится мой ответ.

Он издает какой-то животный звук в ответ на мое молчание, его ноздри раздуваются.

— Я вытрахаю из тебя все мысли о нём, куколка, — хрипло произносит он, и я смотрю ему в глаза и готова поклясться, что его зрачки на мгновение вспыхивают красным, словно солнечная вспышка на фоне пронзительной синевы. — Ты уже никогда не будешь прежней.

Он погружает в меня пальцы, двигаясь в такт с его порочными словам. Я теряюсь, совершенно теряюсь, из моего горла вырывается стон. Я выгибаюсь ему навстречу, обезумевшая и беспомощная, и мне уже все равно. Я хочу еще, еще, еще, еще больше. Он двигает пальцами — двумя, тремя, четырьмя, практически заполняя меня до отказа, — все быстрее, глубже, неумолимо, пока я не взрываюсь с приглушенным криком. Мои глаза закатываются, тело содрогается, и мир превращается в сплошное белое пятно.