Во рту появляется металлический привкус — это кровь: я неосознанно прикусил внутреннюю сторону щеки. Сквозь щель в шторах видно, как Марко наливает себе выпивку, его движения скованные из-за сломанных мною рёбер.

Хорошо. Надеюсь, ему чертовски больно.

Мне стоит остановиться. Я переступаю черту, которую тщательно соблюдал всю свою карьеру. Но что-то толкает меня вперёд — навязчивое побуждение, одновременно чужое и до боли знакомое.

То, что задняя дверь оказалась не заперта, даже разочаровывает — я был готов её взламывать. Вхожу в тускло освещенную кухню, в застоявшемся воздухе висит запах старого кофе и сигарет. Из другой комнаты доносится голос Марко, низкий и напряженный.

Значит, говорит по телефону. Докладывает Коэну, возможно?

Я вынимаю пистолет, его тяжесть приятно ложится в руку, и направляюсь на звук голоса.

Достаю пистолет — его вес в руке даже успокаивает — и двигаюсь на звук голоса.

— Да, я понимаю, — говорит Марко, когда я подхожу к дверному проёму, ведущему, похоже, в кабинет. — Этого больше не повторится… да, я разберусь с ними обоими.

С обоими.

Со мной и Леной.

Я шагаю в дверной проем, подняв оружие.

— Так быстро прощаешься? Думаю, у нас с тобой остались незаконченные дела.

Марко резко оборачивается, всё ещё сжимая в руке телефонную трубку. Удивление на его лице быстро сменяется холодным расчётом.

— Взлом и проникновение, — замечает он, бросая взгляд на мой пистолет. — Низковато для частного детектива с твоей репутацией, не находишь, Каллахан?

— Как и избиение женщин, но тебя это не остановило.

На его избитом лице появляется ухмылка.

— Так вот в чём дело? Из-за Лены? Думаешь, ты первый, кто по ней сохнет? Она принадлежит мне. Принадлежит Микки. Ты просто временное развлечение.

Ярость, тлевшая с нашей стычки в квартире Лены, вскипает с новой силой.

— Она принадлежит только самой себе.

Марко смеётся — резким, уродливым смехом.

— Сразу видно, что ты ничего не знаешь. Лена Рид совсем не та, кем ты её считаешь. Она…

— Заткнись. — Я делаю шаг ближе, рука с пистолетом остаётся твёрдой, хотя внутри всё дрожит от ярости. — Просто заткнись нахуй.

Он поднимает руки в притворной капитуляции, но глаза его продолжают просчитывать варианты, выискивая лазейку.

— И какой у тебя план, детектив? Пристрелить меня? Думаешь, Микки не поймёт, кто это сделал? Думаешь, выйдешь из этого дома живым, если нажмёшь на курок?

— Я не собираюсь стрелять. — Я чуть опускаю пистолет. — Просто хочу поговорить о границах. О том, что случится, если ты ещё хоть раз прикоснёшься к Лене.

Выражение лица Марко меняется — по нему расползается хищная улыбка.

— Бедный ублюдок. Ты втюрился в неё, да? Из-за какой-то рыжей сучки себе всю жизнь испортил.

Мир вокруг окрашивается в красный цвет.

— Знаешь, — продолжает он, медленно тянясь к сигарной шкатулке на столе. — Я закрою глаза на это маленькое вторжение в мой дом. Чёрт, даже замолвлю за тебя словечко перед Микки. Но держись от Лены подальше. Найди себе другую бабу. Которая не занята.

— Я сказал закрой рот, — повторяю я, но мой голос звучит глухо, словно я слышу себя из-под воды.

Марко открывает шкатулку, и я напрягаюсь, ожидая, что он достанет оттуда оружие.

Вместо этого он достаёт сигару, постукивает ею по шкатулке и зажимает в зубах.

— Знаешь, в чём твоя проблема, Каллахан? Ты мнишь себя лучше нас всех. Эдакий рыцарь в сияющих доспехах.

Он чиркает спичкой, и пламя освещает жестокую насмешку в его глазах.

— Но ты не такой, верно? В тебе что-то не так. Я это вижу. Что-то тёмное. Ты вовсе не рыцарь, и доспехи твои не блестят.

Стук в висках нарастает, зрение сужается, пока я не вижу ничего, кроме самодовольной физиономии Марко и дрожащего язычка пламени перед его сигарой.

Господи. Только не сейчас.

Не сейчас.

— Взгляни на себя, — продолжает он, раскуривая сигару и затягиваясь. — Тащишься ко мне в дом с пистолетом. Ради женщины, которая год грела мою постель. Она хороша, да? Так ловко даёт тебе почувствовать себя важным. Её ротик. Те звуки, что она издаёт, когда ты в ней. Как она…

Я не помню, как пересёк комнату. Не помню, как убрал пистолет в кобуру. В один момент я стою в дверях, а в следующий — мои руки сжимаются у Марко на горле, я поднимаю его с пола силой, о которой не подозревал.

Его глаза вылезают из орбит, руки цепляются за мои, но я не могу остановиться. И не хочу. Ярость поглощает меня, превращаясь во что-то первобытное.

Голод.

Лицо Марко становится фиолетовым, его сопротивление слабеет.

Где-то на задворках сознания голос кричит мне остановиться, твердит, что я не такой.

Но этот голос тонет в рёве в ушах — в требовании крови, что подавляет всякий разум.