Нахожу уединённое место в стороне от дороги, глубоко в зарослях, куда редко забираются туристы. Почва каменистая, копать тяжело, но мне удаётся вырыть неглубокую могилу лопатой из багажника. Когда опускаю тело Марко в землю, руки трясутся так, что я почти не могу их контролировать.

Это не я.

Но это я.

Небо светлеет, пока я заваливаю могилу камнями и ветками. К тому моменту, как заканчиваю, одежда — одежда Марко — насквозь промокла от пота, хоть на улице и январский холод. Я еду к водохранилищу и швыряю мешок с окровавленными полотенцами и своей одеждой в самую глубокую часть, какую только могу найти.

Снова сажусь в машину — смотрю на своё отражение в зеркале заднего вида. То же лицо. Те же тёмные волосы, те же голубые глаза. Но теперь в нём что-то другое — что-то загнанное прячется в тенях под глазами.

Что-то похожее на голод.

Что мне делать?

Идти в полицию? Признаться в убийстве, которого не помню? Меня запрут в психушке, а убийца, растерзавший Элизабет Шорт и Сильвию Уинтерс, останется на свободе.

Рассказать Лене? Она придёт в ужас.

Или… почувствует облегчение?

Нет. Я должен держать это в тайне, по крайней мере, пока не пойму, что со мной происходит. Эти провалы в памяти, потерянное время, насилие, о котором я ничего не помню — всё это как-то связано. С делом, с Элизабет Шорт, с Леной.

Я возвращаюсь в свою квартиру, пока город оживает вокруг, чувствуя себя призраком среди живых. В ванной я до красноты оттираю кожу, глядя, как кровь Марко закручивается в водовороте и исчезает в сливе. Но сколько бы я ни мылся, не могу избавиться от ощущения, будто запятнан, помечен тем, что сделал.

Пока надеваю чистую одежду, в голове утверждается одна мысль: я больше не могу видеться с Леной. До тех пор, пока не пойму, что со мной не так. До тех пор, пока не буду уверен, что не причиню ей вреда так же, как причинил его Марко.

Потому что та тьма, что проснулась внутри меня, то, что заставило меня разорвать человека голыми руками, а потом забыть об этом — она всё еще здесь, притаилась под поверхностью.

Ждет.

И, боже, помоги мне, какая-то часть меня жаждет большего.

15

ЛЕНА

Я провожу пальцем по тому месту на щеке, где когда-то был синяк. Никаких следов ярости Марко, никаких отметин, которые могли бы показать, что произошло в моей квартире вчера. Их никогда не остаётся — я привыкла объяснять это хорошей косметикой.

Но с воспоминаниями всё иначе.

Руки Марко на моём горле.

Дверь, разлетающаяся в щепки, когда Каллахан вышиб её ногой.

Взгляд Каллахана, когда он набросился на Марко — что-то дикое, необузданное.

Что-то, что пробудило во мне отклик, к которому я не была готова.

Закрываю глаза, вспоминая, как кулаки Каллахана врезались в лицо Марко, звук трескающейся кости, брызги крови на моём полу. Я должна была ужаснуться. А вместо этого почувствовала постыдное возбуждение, дикий восторг, который годами пыталась подавить.

Насилие — в нашей природе. По крайней мере, в природе вампиров. Мы хищники, созданные, чтобы охотиться и убивать. Но родители учили меня сопротивляться этим порывам, сливаться с людьми, быть выше своих низменных инстинктов.

А вот ярость, которую обрушил Каллахан на Марко, пробудила во мне что-то иное.

Признание.

Ты моя, не его, — сказал он потом, и в голосе его звучало грубое, собственническое право.

От воспоминания по телу пробегает дрожь — и это не страх, это желание. Я никогда раньше не чувствовала такого возбуждения, такого отчаянного голода, который выходит за рамки физического влечения.

Это потому, что он не такой, как большинство людей? Потому что в нём есть что-то, от чего я чувствую себя так, будто наконец-то вернулась домой?

Или я просто попадаю в ловушку, в которую попадались многие из моего рода, — путаю жажду крови с любовью?

Трясу головой и отворачиваюсь от зеркала. Что бы ни было между нами, это опасно.

Для нас обоих.

К тому же сейчас у меня есть заботы поважнее, чем запутанные чувства к человеческому детективу, каким бы притягательным он ни был. Вчера Марко угрожал нам обоим, обещал расплату.

А Марко не бросает слов на ветер.

Войдя на кухню, я пытаюсь сосредоточиться на привычном деле. Приготовление бутербродов для Энн стало своего рода ритуалом даже в такие тяжелые времена — это одна из немногих человеческих связей, которые я поддерживаю не по принуждению. Я аккуратно укладываю ветчину, салат и щедрый слой горчицы между ломтиками хлеба, заворачивая их в бумагу.

Это простое действие возвращает меня в реальность, напоминая о том, кем я пытаюсь быть, — а не о том монстре, что притаился под кожей. О том самом монстре, который хотел присоединиться к Каллахану в его расправе над Марко, который жаждал впиться зубами в горло Марко, выпить его досуха и наконец утолить голод, мучающий меня всё это время.