— А зачем... ну, зачем ты ездила в Остин?

— В старших классах мы с подругами набивались в пару машин вместе с моим братом Троем и его приятелями и гнали из Далласа на матчи «Лонгхорнс».

— Черт, как же я скучаю по «Buc-ee’s», — поморщился я, драматично схватившись за сердце. Бекс тихо хихикнула, и этот звук напомнил мне перезвон колокольчиков. — Когда возвращаюсь из командировки, это всегда моя первая остановка. Забегаю в «Buc-ee’s» за пивом «Lone Star» и сэндвичем с брискетом.

Она снова рассмеялась, и я невольно улыбнулся в ответ. В ней все вызывало у меня улыбку, как бы я ни пытался этому противиться. И, честно говоря, мои силы сопротивляться были на исходе.

Я разглядывал то, как загорались ее глаза, когда она рассказывала о детстве, стараясь игнорировать укол совести при упоминании Троя Дэвиса. Синева ее радужек казалась почти неоновой. Она будто светилась изнутри. Способность освещать собой все вокруг — редкий дар, но Бекс была чертовым маяком. Тем самым огнем, на который я летел, как бы ни старался держаться в стороне.

— И какой была Бекс в старшей школе? — спросил я.

Бекс хмыкнула носом, и я тут же решил, что это самый милый звук, который я когда-либо слышал.

— Вспыльчивой рыжей девчонкой с кучей мнений о вещах, в которых ни хрена не смыслила, и полным отсутствием такта.

— Значит, не особо что-то изменилось, — поддразнил я.

— У меня все еще на все есть свое мнение, просто теперь я стараюсь держать его при себе.

— Из-за работы?

Она кивнула.

— Не хочу, чтобы мои взгляды влияли на зрителей. Я хочу рассказывать о том, что происходит на самом деле, приводить факты, а выводы пусть люди делают сами.

За это я ее чертовски уважал.

— Редкое качество. Из-за этого ты и взялась за документалку? Чтобы было где высказаться?

Бекс покачала головой:.

— На голых фактах редко заработаешь. Факты не блестят, они не притягательны. Они холодные и стерильные. К сожалению, продаются домыслы. И я собираюсь это изменить.

Она говорила, я слушал и понимал каждое слово, но никак не мог перестать думать о том, как она это говорит. Я никогда не видел, чтобы кто-то рассуждал о своей работе с такой страстью, а ведь я служил с людьми, которые готовы были сдохнуть за свое дело.

— Я не собираюсь сорвать куш на этом фильме. Для меня важнее оставить след, чем получить прибыль. Когда за фактами видишь лицо и человеческую судьбу, люди внезапно начинают сопереживать. — Ее голос смягчился, будто она читала проповедь самой себе. — Они смотрят на тебя и видят себя. Свои собственные битвы и трудности. Я не собираюсь приукрашивать правду, чтобы она легче заглатывалась. Я просто хочу показать лицо этой правды и заставить зрителя почувствовать хоть что-то.

Есть люди, которые просто плывут по течению. А есть такие, как Ребекка Дэвис. Те, кто твердо намерен стать лучше. Сделать мир лучше. Сделать лучше каждого, кто оказался рядом.

— И ты думаешь, документалка сработает? Заставит людей сопереживать нам? — Я и сам не заметил, что пока она говорила, я перекатился на бок и теперь лежал меньше чем в паре сантиметров от нее. От нее пахло старыми дорогими книгами. Если кто и был «коллекционным изданием», так это Бекс. Аромат миндаля и ванили ввел меня в транс.

Мне бы сейчас горевать о рухнувшем браке. Анализировать свои косяки как мужа. Лупить боксерскую грушу до седьмого пота. Делать что угодно, только не валяться под звездным небом с женщиной, рядом с которой я вечно балансирую где-то между дракой и прелюдией.

И уж точно мне не стоило пялиться на ее язычок, когда она облизнула свои персиковые губы, заставив их влажно блестеть.

И мне определенно не стоило придвигаться еще ближе.

Глава 18

Ребекка

— И ты думаешь, документалка сработает? Заставит людей сопереживать нам?

У меня в мозгу что-то коротнуло. Точно. Где-то там, в черепной коробке, заискрила проводка и сгорела материнская плата. Грифф перекатился на бок, лицом ко мне, и я посмотрела на него. По-настоящему.

Его брови сошлись к переносице, когда он задавал вопрос, прорезая глубокую складку. Взгляд — прямой и сосредоточенный — проникал в самую душу. Золотистые искры в его глазах гипнотизировали.

Он был Мидасом. Я знала, что его прикосновение принесет боль. Что оно парализует меня. И все равно я этого хотела. Нет, я жаждала этого. Хотела узнать, каково это — превратиться в золото.

— Надеюсь, — прошептала я, чувствуя, как его дыхание обжигает мне скулу. — Я... очень этого хочу.

Рука Гриффа скользнула мне в волосы, грубые мозоли запутались в прядях.

— Знаешь, у тебя волосы — как пули.

Я хихикнула, когда его пальцы ласково коснулись моей шеи.

— Чего?

Тепло его ладони исчезло, и я мгновенно пожалела, что вообще открыла рот — мне стоило использовать его только для того, чтобы впиться в его губы и зацеловать этого мужика до беспамятства.