Я скрестил руки, сузив глаза и разглядывая ее. В моей толстовке она просто тонула: рукава собраны в кулаках, а подол доходит почти до колен. Ее голые ноги за лето покрылись загаром и веснушками, а волосы были собраны в небрежный пучок на макушке.

Невозможно было смотреть на нее и не хотеть.

Я протянул руку, сгреб в кулак ткань на груди толстовки и притянул ее вплотную к себе. Она споткнулась, наткнувшись на мою грудь, и в ее горле замер смешок — я мог бы спиться от одного этого звука.

Я наклонил голову, вдыхая ее запах.

— Я становлюсь тряпкой только ради определенных людей, Солнышко.

— И я в их числе? — тихо спросила она.

Я положил ладонь ей на затылок.

— Сама знаешь, что да, — ответил я, запуская пальцы в ее волосы.

Она издала тихий, низкий звук, и волна жара прокатилась по моему телу. Ее губы приоткрылись, когда я заставил ее запрокинуть голову, она приподнялась на цыпочках, и ее рот оказался совсем близко.

Я едва коснулся ее губ своими, и она буквально растаяла в моих руках, вцепившись пальцами в мою футболку и притягивая меня еще ближе. Ее губы были мягкими и теплыми. Я целовал ее медленно, потому что именно так мне сейчас и хотелось.

Больше не нужно было прятаться, не нужно было притворяться, что ничего не происходит. Я хотел ее именно такой — здесь, на виду у всех, в лучах солнца, играющих в ее волосах. Без игр. Без пути назад.

Я поцеловал ее снова, жадно впитывая ее вкус этим утром, жадно принимая все, что она готова была мне дать.

Я знал, что Кольт может нас видеть. Да черт возьми, я хотел, чтобы он видел. Чтобы весь мир видел.

Я спустил руки ниже, подхватил край толстовки и провел пальцами по ее бедру.

— Обожаю, когда ты в моей одежде.

— Да? — выдохнула она, и ее дыхание участилось.

— Да, Солнышко. Обожаю. — Я медленно провел большим пальцем по изгибу ее ноги, будто хотел выжечь это ощущение в нас обоих. Кожа под моими пальцами была теплой и нежной, я чувствовал, как по ней разбегаются мелкие мурашки. — Я в тебе все обожаю.

— Все-все? — она иронично выгнула бровь, и я ухмыльнулся.

— Все, — проговорил я ей прямо в губы, а затем слегка прикусил ее нижнюю губу. — Ну, кроме твоего упрямства.

— Я не упрямая.

Я хмыкнул, плотнее прижимая пальцы к ее коже.

— Мэгс, на твоем фоне даже мул покажется покладистым.

Она откинула голову, пытаясь изобразить гневный взгляд, но губы сами собой расплылись в улыбке.

— Я рассудительная.

— Ты это так называешь? — я рассмеялся и скользнул пальцами выше, под подол толстовки. — Поэтому ты так долго не признавалась, что любишь меня?

— Нет. — Она тяжело сглотнула и отвела взгляд куда-то мне за плечо. — Ты сам все усложнял.

— Да, — согласился я. — Усложнял. — Я медленно перевел руку вверх и обхватил ладонью ее лицо. — Но я люблю тебя дольше, чем стоит признавать.

— Как долго? — прошептала она.

Я медленно выдохнул.

— Наверное, с того самого момента, как ты впервые вошла в Уиллоу-Гроув.

Правда буквально рвалась наружу. Мэгги часто замигала, всматриваясь в мое лицо.

— Тогда почему она?

— Я… — мои пальцы сильнее сжались в ее волосах. — Я сказал Элле, что ты мне нравишься.

— Что? — голос ее сорвался, и она замерла.

— Она сказала, что тебе плевать. Что ты никогда не ответишь мне взаимностью, и я… — я снова выдохнул. — Я ей поверил. В ту ночь, когда она ко мне подкатила, я думал, что она поможет мне тебя забыть. — Я покачал головой, ненавидя себя за эти слова. — Не помогла. А потом я смотрел на то, что они с тобой вытворяли, смотрел, как ты всю жизнь проводишь на вторых ролях после нее, и я понял, что никогда не стану еще одним человеком, из-за которого ты будешь так себя чувствовать.

Что-то в ее взгляде изменилось, ее хватка на моей футболке ослабла. Но я ее не отпустил.

— Но я хочу, чтобы ты четко уяснила, Мэгги. Это всегда была ты. Только ты. У меня даже выбора никакого не было.

Она замерла, ловя ртом воздух после моих слов, и я видел, как они пробивают ее насквозь, задевая каждое воспоминание, каждый шрам, каждый чертов раз, когда ее отодвигали на задний план. Она снова вцепилась в мою футболку, будто я мог исчезнуть, если она меня отпустит.

— У меня не было ни единого шанса. Ты ворвалась в мою жизнь так же, как встает солнце: сначала медленно, а потом ты была уже везде, повсюду, пока я окончательно не забыл, каково это — не дышать тобой.

Она задрожала, и мне до боли захотелось поцеловать ее, переписать каждое ее воспоминание, чтобы ни один человек и ни одно событие в мире даже близко не стояли с тем, как нам, черт возьми, может быть хорошо вместе.

— Элла знала, что я чувствую, — прошептала она, качая головой. — Она знала еще до того, как вы начали встречаться.

Острая боль полоснула по груди, и я пожалел, что не могу вернуться в прошлое и все изменить.

Я обхватил ее лицо ладонями — грубее, чем собирался, — заставляя смотреть мне в глаза.

— Это больше не имеет значения. Есть только ты и я, и ты — единственная, кто мне когда-либо был нужен.