Я поцеловал ее в плечо, затем в точку под ухом, затем в линию челюсти. Вел губами по тому же пути, что и руками: вниз по шее, вдоль ключицы, по идеальному изгибу груди. Она выгнулась навстречу, и у нее вырвался звук, когда я провел языком по соску.

Она задрожала, каждая мышца под моими руками напрягалась и перекатывалась, будто она разрывалась между желанием отстраниться и просьбой о большем. Я хотел, чтобы она была такой же отчаявшейся, как я, больше, чем я когда-либо хотел чего-либо в жизни, и я хотел, чтобы она это знала. Хотел, чтобы она чувствовала это в укусах моих зубов, в жаре моего рта и в том, как мои руки сжимали ее бедра, блять, так сильно, будто я мог привязать ее к этому мгновению.

Ее руки взметнулись вверх и сильно вцепились в мои волосы, и я потянулся за этой болью, позволяя ей привести меня в чувство.

Мои губы очертили линию груди, прежде чем спуститься ниже, целуя живот. Я остановился чуть ниже пупка и посмотрел на нее снизу вверх. Я обхватил ее руками за поясницу и притянул к себе так, чтобы ее живот прижался к моим губам.

Она извивалась в моих руках, словно пыталась выбраться из собственной кожи. Одна ее рука все еще была запутана в моих волосах, другая упиралась мне в плечо. Она смотрела на меня сверху вниз, дыша так тяжело, что я видел, как ходят ребра под кожей.

— Как ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, Мэгс?

Ее губы приоткрылись, я видел, как она пытается подобрать слова и не может. Я не убирал рук и ждал. Я хотел услышать, как она попросит именно о том, чего хочет, потому что я бы в лепешку расшибся, лишь бы дать ей это.

— Я хочу... — я видел это в ее глазах: борьбу, упрямство, нужду. Она качнула головой, но когда я сжал изгиб ее бедер и коснулся губами живота, ее взгляд снова впился в мой. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, как никогда не трахал ее.

Эти слова вывернули меня наизнанку. Я хотел ее годами, хотел ее сокрушенной, дикой и наконец-то моей, но не так, не с призраком ее сестры в этой комнате.

Я схватил ее за бедра и толкнул назад, пока не смог выпрямиться во весь рост. Зажал ее в своих руках, прижимая к груди, и дал почувствовать весь вес моего желания. Каждая частичка ее тела дрожала, но я видел, что она пытается это скрыть, борясь за свою гордость даже сейчас.

Я перехватил ее челюсть и заставил поднять лицо. Секунду она сопротивлялась, в ее глазах вспыхнуло сожаление, прежде чем они наконец встретились с моими.

Я удерживал ее так, давая ей возможность смотреть.

— Здесь нет никого, кроме нас с тобой.

Я поцеловал ее медленно, вкладывая в это все, о чем молчал годами, и почувствовал момент, когда она перестала сопротивляться. Ее кулаки, упиравшиеся в мою грудь, разжались, ее дыхание разбилось о мои губы, и я понял — тело приняло за нее решение, которое не позволяла принять гордость.

Я отстранился ровно настолько, чтобы почувствовать, как она тянется за мной, а затем снова поцеловал ее, жестче. Заставил ее пятиться, пока ее колени не коснулись кровати, и в моих мыслях не осталось ничего, кроме Мэгги.

Я хотел затянуть это, хотел, чтобы напряжение в комнате натянулось до предела, пока не лопнет, но я и так ждал слишком, блять, долго.

Я завел руки за спину, подцепил большими пальцами ворот футболки и медленно стянул ее, чувствуя на себе ее взгляд, ловящий каждый сантиметр моей кожи. Ее грудь вздымалась и опускалась резкими, неровными рывками, и я хотел, чтобы она смотрела на меня так вечно.

Она опустилась на матрас, сжимая в кулаках простыни по бокам, и ее золотисто-русые волосы рассыпались вокруг нее, словно солнечный свет.

Она была всем, чего я когда-либо желал, и тем, чего я совершенно не заслуживал.

Каждая ее деталь за годы наблюдений была выжжена в моей памяти, но сейчас я впервые видел ее без всей этой брони.

Я не спеша расправился с ботинками, позволяя предвкушению нарастать, хотя каждая клетка моего тела требовала сорвать их и сократить дистанцию между нами. Я хотел, чтобы она видела, что она со мной делает, видела доказательства лет самоотречения и желания — каждую его нерастраченную каплю, написанную на моей коже.

Я представлял ее такой больше раз, чем мог сосчитать, и у меня наконец-то закончились причины говорить «нет».

Обхватив ее колени, впиваясь пальцами в мягкую кожу чуть выше них, я развел ее ноги. Она всхлипнула и выгнулась на кровати.

— Ты когда-нибудь думаешь обо мне, когда трогаешь себя, Солнышко?

— Что? — ее голос дрогнул.

Я позволил большому пальцу очертить внутреннюю сторону ее бедра ленивым, собственническим кругом.

— Ты доводишь себя до оргазма, думая обо мне? — повторил я, давая словам повиснуть в воздухе.

Я отпустил ее колено и сделал шаг назад, расстегивая ремень. Она следила за каждым моим движением, все еще сжимая простыни, а я сбросил джинсы и боксеры на пол и отшвырнул их в сторону.

Обхватил свой член рукой и начал медленно ласкать его, глядя, как тяжелеют ее веки.