— Как скажете, Ви. — Он ухмыляется. Боль у него уже заметно слабее.

— Хорошо, через пару минут кто-нибудь придет и поможет вам пересесть в кресло-каталку, — говорю я, стягивая с рук латексные перчатки и бросая их вместе с одноразовым халатом в контейнер для грязного белья у края палаты на двоих.

Выскальзываю в коридор и заношу в передвижной компьютер у двери лекарства, которые только что ему ввела. Ночь спокойная, в крыле сейчас всего двое пациентов, так что я могу уделять им максимум внимания, а мне именно так и нравится.

Я подхожу к посту медсестер, сажусь за стол и беру остатки своего кофе со льдом. Обычно по ночам я кофеин не пью, но первая ночь из шести подряд всегда самая тяжелая. Раз в месяц у меня шесть ночных смен кряду, и это куда лучше, чем прежний график.

Надеюсь, с этим новым расписанием мне не придется полжизни быть мамой-зомби. Достаю телефон. Половина десятого вечера. Быстро пишу маме.

Я: Как она легла?

Мама: Все хорошо, дорогая.

Я с облегчением выдыхаю, надеясь, что теперь мы наконец движемся в правильную сторону с этим укладыванием на ночь.

Я: Спасибо.

Мама: Когда-нибудь тебе придется перестать благодарить меня за то, что я присматриваю за собственной внучкой. Это моя работа, и я ее люблю.

Я улыбаюсь.

Я: Спасибо.

Мама:

Я смеюсь.

Мама: К тому же так я могу наверстать свои «Отчаянные домохозяйки», твой отец со мной это никогда не смотрит.

Я смеюсь и засовываю телефон в задний карман медицинских брюк, когда на посту звонит телефон из приемного.

Кейси, вторая медсестра на нашем этаже, берет трубку. Я вполуха слушаю, пока дописываю заметки в карту мистера Рата.

— Они же не прикладывали лед, да? Я сто раз говорила полевым этого не делать, от этого всегда только хуже, — говорит Кейси в трубку.

И тут я настораживаюсь. «Полевые» — это медики из лесной пожарной команды.

— Полевые сделали все, что могли.

От этих слов в голове вспыхивает воспоминание: то же самое я слышала, когда Джейкоба привезли в больницу. Я моргаю и пытаюсь сделать глубокий вдох, но воздух не идет.

Что-то случилось на линии. Я всю неделю слежу за пожарами в Скайкомише. Знаю, что там работают наши местные хотшоты, потому что отец постоянно об этом говорит. При одной мысли, что кто-то из моих знакомых мог пострадать или того хуже, кровь начинает нестись по венам. В груди оседает знакомая давящая тяжесть. Я пытаюсь дышать и напоминаю себе, что Кейси слишком спокойна, значит, все не настолько страшно. Кто бы это ни был, он ведь в порядке. Правда?

Кейси задает еще несколько вопросов, а я жадно вслушиваюсь. Ее короткое рыжее каре заправлено за ухо. Я машинально отмечаю все, что она произносит.

Ожоги второй степени, левая нога, третьей степени почти нет или совсем нет, отдельные ожоги первой и второй степени на плече и верхней части руки. Пострадало десять процентов поверхности тела. Легкие паровые ожоги в разных местах, отравление дымом. Мужчина, белый, двадцать восемь лет.

У меня ухает сердце в живот, пока я пытаюсь вспомнить возраст всех парней из бригады Кинга. Есть там еще кто-нибудь, кому двадцать восемь, кроме него?

Я не могу думать. Поднимаюсь и, стараясь вспомнить, как вообще дышать, обхожу кресло, чтобы заглянуть в экран, когда Кейси открывает карту. Пытаюсь увидеть имя пациента. Но она вешает трубку и поднимает на меня взгляд раньше, чем я успеваю прочесть.

— К нам поднимают хотшота. Это Роуэн Кингсли.

Я почти физически чувствую, как кровь отливает от лица, как сердце грохочет в ушах, а все тело бросает в жар.

— Есть еще кое-что, Ви... он провалился в пепловую яму.

Грудь сдавливает еще до того, как слова успевают сорваться с ее губ. Все картины, которые я столько раз рисовала в воображении, пытаясь представить последние минуты Джейкоба, проносятся у меня перед глазами. Я заставляю колени не подогнуться, а голос — не дрогнуть, когда наконец говорю. Я знала, когда соглашалась на эту работу, что могу с таким столкнуться. Целый месяц я себя готовила к подобному.

— Положим его в 306, палату А. Он там будет один. Ночью, скорее всего, будет часто просыпаться из-за боли. — Я слышу собственный голос, обращенный к ней, но в нем тот самый странный отзвук, который появляется, когда я заставляю себя держаться. Будто я не говорю сама, а слушаю, как кто-то говорит за меня. Почти как машина.

— Ви? Ты в порядке? — спрашивает она, поднимаясь.

Я вскидываю на нее взгляд. В ее глазах тревога. И только тогда понимаю, что все это время до побелевших костяшек вцеплялась в спинку ее кресла и тяжело дышала. Я разжимаю пальцы и сжимаю-разжимаю ладони. Еще один день. Это проблема другого дня.

— Да, я просто... Что они говорят о его состоянии? — спрашиваю я, намертво цепляясь за одну мысль: он такой же пациент, как любой другой. У меня есть работа.

Она тянется ко мне и проводит рукой по моей.