— Следующая остановка — очистные сооружения, — говорит Вайолетт, меняя тему.

— Мой любимый способ провести пятничный вечер, — смеюсь я, заводя машину.

Но она не знает одного: я уже давно так хорошо не проводил время.

Она лезет в сумку, достает зажимы для носа и протягивает один мне.

— Я умею готовиться заранее, — говорит она со смехом. — Кинг? — зовет она.

Я пытаюсь ответить, но не могу.

— Кинг… не отключайся, — говорит она, и в ее глазах проступает тревога, а в голосе что-то ломается.

Я пытаюсь заговорить, но не могу…

— Кинг, смотри на меня, — снова слышу я, но теперь это уже не голос Вайолетт.

Свет в глазах Вайолетт меркнет, и передо мной появляется другой. Солнце? Кажется, меня несут. Мои руки лежат на чьих-то плечах, и кто бы это ни был, держит он меня крепко.

— Слава богу, на нем были огнестойкие краги, — эхом доносится знакомый голос.

— Вертушка будет с минуты на минуту. Как думаешь, это вторая степень?

Это голос Шефа. Он же был метрах в девяноста от меня. Как он вдруг оказался рядом? Вторая степень? То есть ожоги второй степени? Как только до меня доходит смысл, я сразу это чувствую и вою от боли. Пытаюсь сосредоточиться на левой ноге — она волочится по земле, пока парни тащат меня вперед. Значит, они точно несут меня к площадке для санитарной эвакуации.

— Моя чертова нога… — выдавливаю я, стуча зубами так, что едва могу говорить. В межсезонье я работаю медиком, так что сразу понимаю: у меня шок.

— Знаю, дружище. Ты крепко вляпался, но тебе, черт возьми, повезло. Не отключайся. Ты уже вырубился один раз, — говорит Кэп. — Мы почти на месте. Вертолет подлетает.

— Мы вытащили тебя меньше чем за десять секунд, — говорит Калеб.

Теперь воспоминания возвращаются, пока я смотрю вниз, туда, где жжет икру и часть бедра. Перевожу взгляд на руку: желтый номекс прожжен насквозь, на левом плече вздулись волдыри, целая россыпь, но черноты нет.

Я откидываю голову назад. Судя по ожогам, это и правда вторая степень. Кэп прав.

— Слава богу, вы были рядом, — говорю я Калебу и Кэпу, и меня тут же мутит от запаха паленой плоти и волос.

Парни несут меня через каменистый участок к площадке. Медик уже ждет. Он называет свое имя, но я не запоминаю, потому что боль просто чудовищная. Меня усаживают на низкий табурет у палатки медиков. Подкатывает новая волна тошноты. Желудок сводит, я отворачиваюсь и меня рвет.

— Держись, дружище, скоро тебя отправят, — хрипло говорит Кэп, хлопая по спине.

Отправят. В больницу.

Судя по тому, как выглядит моя рука, выбора нет. И прямо сейчас я бы не отказался от чертовых обезболивающих. Меня давно так не обжигало.

— Почти забыл, каково это, — говорю я тем из своей команды, кто стоит вокруг. Здесь только Шеф, Калеб и Кэп. Все остальные продолжают работать, потому что пожару плевать, что я ранен.

Медик задает обычные вопросы и делает укол от боли.

Как это случилось? Насколько сильна боль по шкале от одного до десяти?

Кажется, я отвечаю. Потом измеряют показатели. Я давно в этом деле и понимаю: они следят, насколько сильно меня накрывает шоком. С меня срезают одежду и заворачивают в спасательное одеяло, чтобы я не терял тепло. В следующие несколько минут безымянный медик перевязывает меня, а я вгрызаюсь зубами в тряпку, которую сунул мне Кэл.

Твою мать.

Боль идет волнами вместе с тошнотой. Когда так обжигает, кажется, будто ты до сих пор горишь. И это не может остановить никто и ничто.

Ногу и руку свободно обматывают сухой чистой марлей. Одежда висит на мне клочьями, но там, где ее не разрезали и не промочили насквозь водой, она еще держится. В этот момент уже слышен гул подлетающего вертолета. Когда он садится, я наблюдаю за процессом погрузки меня внутрь. Медик назначает Шефа сопровождать меня как представителя команды.

Пока меня грузят, я то проваливаюсь, то снова прихожу в себя.

— Буду держать тебя в курсе, Тим, — кричит Шеф.

Тим. Вот как зовут медика.

— Мы будем там меньше чем через пятнадцать минут. Летим в Бейкерсфилд, — говорит Шеф, стараясь успокоить. — Похоже, в основном вторая степень. У тебя, парень, чертова подкова в заднице.

Кажется, я киваю, но не уверен. И как только голос пилота звучит в наушниках, сообщая Бейкерсфилду, что мы уже в пути, я закрываю глаза. Заставляю себя вернуться в тот сон, где улыбка Вайолетт была только моей, а потом позволяю темноте снова забрать меня.



— Мы отправим вас на эхокардиографию, мистер Рат. У вас все еще сохраняется небольшая аритмия. Просто хотим убедиться, что там нет ничего серьезного и не нужно копать глубже, хорошо? — говорю я электрику лет пятидесяти с небольшим, о котором забочусь уже восемь дней. Он поступил с электрическими ожогами третьей степени, и с тех пор сердце у него шалит, что в таких случаях не редкость.