Делаю еще один глоток и жду ответа. Тедди вот-вот должна родить ребенка от своего покойного мужа, и при этом она одна с двумя детьми. И все равно остается бодрой и чертовски смешной. Она просто воплощение силы — не представляю, как у нее это выходит. Подружиться было проще простого, особенно когда стало понятно, что Холли боготворит землю, по которой ходят ее восьмилетний сын Далтон и четырехлетняя дочь Пенни. Мы легко разговорились, пока дети играли. А в тот момент, когда заметила между детскими книжками, взятую в местной библиотеке, тот самый горячий любовный роман, который давно хотела прочитать, окончательно поняла: нам суждено стать подругами.

Тедди: По крайней мере ты не проснулась, наступив на мину из машинок Хот Вилс. Моя нога, кажется, уже никогда не оправится.

Я смеюсь, открывая присланное ею фото. И правда — посреди гостиной настоящее минное поле из Хот Вилс.

Я: Ладно, ты победила. Я уже опаздываю на работу. В четверг? Пусть дети разгромят мою гостиную и объедятся пиццей?

Тедди: Договорились.

Я улыбаюсь, допиваю остатки кофе и смотрю на время, с ужасом понимая, что у меня всего двадцать минут, чтобы собрать и себя, и Холли. Ставлю кружку в раковину и заворачиваю за угол кухни. И тут слышу слова, которые ни одна мать не хочет услышать, когда и без того уже опаздывает.

— Ой-ой, мамочка.

Стоит войти в гостиную, как я сразу все вижу. Холли стоит посреди целой коробки Чириос, рассыпанной по ковру. По пушистому ковру. Из-под хлопьев выглядывает пластиковая миска. Я бросаю взгляд на кухонный шкаф, где стоит коробка с хлопьями, и вижу, что он открыт. Она пробралась туда, пока я переписывалась с Тедди, а я даже не заметила? Значит, я правда вымоталась.

Ее нижняя губа начинает дрожать, когда она понимает, что может влететь.

— Пигги тоже проголодался, — говорит она.

Я закрываю лицо ладонью и начинаю смеяться. Сейчас мне меньше всего нужно разбираться еще и с этим, но вместо того чтобы сердиться, хватаю телефон, делаю снимок и отправляю его Тедди.

Я: Тебя свергли. Победила я.

Я: Пожелай мне удачи: надо все это убрать и через двадцать минут уже выйти из дома.

Тедди: Пусть удача будет на твоей стороне.



Ветераны, которые меня учили, сразу объяснили: в мире лесных пожаров нет задачи важнее, чем проложить кромку. Это главное ремесло — вырыть траншею до минерального слоя почвы между движущимся огнем и еще не охваченным пламенем топливом.

Я тренировался копать разными ручными инструментами и разными способами, когда только пришел в это дело, летом, когда мне исполнилось двадцать два. Все свое первое лето на пожарах я прокладывал кромку, а примерно в середине сезона впервые взял в руки пилу и понял, что это мне дается от природы. Когда сезон закончился, у меня остались новые мозоли поверх старых, несколько порезов на ботинках и глухая, темная тоска по следующему пожароопасному сезону. Чем больше умений я освою, тем лучше.

К чему я веду? Борьба с лесными пожарами, противостояние стихии — у меня в крови, но я не отношусь к этому легкомысленно. Никто из нас не относится.

Мы не идем в пекло с поднятым средним пальцем, готовые бросить вызов. Мы идем, опустив головы, будто признаем: нам с ним не тягаться.

Мы знаем, что остановить огонь невозможно. Это было бы немыслимо. Все, что под силу, — попытаться удержать равновесие. Где-то мы уступаем, где-то отвоевываем, прокладывая путь с наименьшими потерями. И если повезет, он поступит так, как нам нужно, и выпустит оттуда живыми.

— Кинг, во что у тебя там сзади упирается кромка? — спрашивает Шеф, когда я подхожу тяжелой поступью. Мои кевларовые краги заляпаны грязью, сажей и опилками.

— В холодную гарь, — отвечаю я, стирая пот со лба. Глаза жжет. Мы торчим здесь уже пятый день после почти двух суток отдыха. Работаем без передышки. И это даже кстати. Мне не помешает отвлечься.

Когда нас вызвали сюда через несколько дней после того, как я увидел Вайолетт у Shifty’s, я как раз собирался небрежно спросить у Мэй, тот ли у Вайолетт номер телефона, что и раньше. Я понятия не имел, что скажу, но решил, что либо позвоню, либо напишу, потому что два дня не мог выкинуть ее из головы. Не мог перестать гадать, что случилось у нее с мужем. И еще я не мог забыть, как ее карие глаза вдруг отлили зеленью, когда в них вспыхнуло раздражение из-за меня.

— Где Калеб? — спрашивает Шеф, делая пометки в телефоне и обрывая мои мысли о Вайолетт.

Я вытаскиваю сучкорез и срезаю разросшийся кустарник.

— Заканчивает с Оппом и Ройси. Там на краю целая куча папоротника, они его сейчас вырубают.

Шеф снимает очки и перчатки, чтобы вытереть глаза относительно чистой рукой. Вид у него, как у матерого енота.

— Вглубь относите? — спрашивает он, уточняя, переносим ли мы горючий материал в густую зелень, подальше от линии огня, где меньше всего шансов, что все снова вспыхнет.

— Ага, — подтверждаю я. Руки ноют. Я, наверно, уже часов десять без остановки машу топором, рублю кусты и копаю. Перехватываю еду на ходу, когда удается, потому что по-настоящему мы не останавливаемся. Вообще-то должны, но те, кто эти правила придумал, понятия не имеют, каково здесь.