Я еще ничего не успеваю сказать, да и спазм в груди толком не успевает разойтись, как кто-то из них сгребает меня в крепкие объятия. Требуется секунда, чтобы понять: это Майк Опперман.

Джейкоб его обожал и звал Медведем за внушительный, грузный вид. А ребята зовут его Опп. Он слегка кружит меня и выдает:

— Господи Исусе, Малышка Ти, ты-то что тут делаешь? Столы обслуживаешь?

Я смеюсь, натягивая на лицо самую храбрую свою улыбку. Давно меня не называли Малышкой Ти. Маленькой Тейлор.

— Живу мечтой, Опп.

Смеюсь, когда Опп опускает меня на пол и кивает на мой поднос. Я знаю его всю жизнь. Да и почти всех ребят тоже. Перед глазами вспыхивают их лица на похоронах моего брата. Я крепко зажмуриваюсь, прогоняя видение. Хоронить эти воспоминания было куда легче, пока меня здесь не было. Но иногда все еще кажется, будто это случилось вчера, а не пять лет назад.

— С возвращением домой, Вайолетт. Твой отец говорил, что ты теперь работаешь в Бейкерсфилде. — говорит Ксандер, приобнимая меня сбоку и целуя в макушку.

Мой взгляд лишь на секунду соскальзывает к Кингу. По его лицу я сразу понимаю: он не знал, что я вернулась домой, пока не вошел сюда и не увидел меня.

Снова смотрю на Ксандера.

— Да. Уже почти месяц.

— Теперь понятно, почему мы тебя еще не видели. Мы уже пять недель пашем без передышки, — говорит Кэл Вудс, их капитан, наклоняясь, чтобы тоже по-дружески меня обнять. — Если кто-то к тебе полезет, мы рядом, мелкая, — добавляет он и треплет меня по голове.

Я киваю, потому что знаю: он это всерьез.

Они все так на меня и смотрят.

Как на младшую сестренку.

— Думаю, я и сама справлюсь, но обещаю: первыми позову собственных хотшотов Скай-Ридж. — Я морщу нос. — Хотя вы, наверное, и так любого уложите своим душком, — говорю я, снова переводя взгляд на Кинга.

— Я же говорил, что заявляться сюда в таком виде было дерьмовой идеей, — бросает Кинг, глядя на Ксандера.

Его низкий голос все такой же бархатный. Мое предательское тело, похоже, забыло, что он придурок, потому что стоит ему заговорить, как по спине бегут знакомые мурашки.

— Некогда нам было в душ, мы вообще-то отмечаем. Да и потом, чтобы нас отмыть, понадобится как минимум два дня, — с широкой ухмылкой говорит Опп.

Он захватывает Кинга в шуточный захват и треплет костяшками по волнистым темно-русым волосам у него на макушке. Они одного роста и почти одинаково сложены.

— А этот у нас в командиры звена идет, — с гордостью сообщает мне Опп, расплываясь в широкой улыбке.

— Черт, необязательно же всему бару об этом знать, — отвечает Кинг, вырываясь из его захвата.

Еще один удар в грудь.

Именно об этом Джейкоб говорил перед смертью. Теперь у него шанса уже никогда не будет. Боль, которую я так старательно держала внутри, просачивается сквозь мои тщательно выстроенные стены, как пепел. Разговаривать с этими ребятами — слишком тяжело. Слишком больно видеть их всех живыми, здоровыми, счастливыми.

Вот почему я изо всех сил стараюсь избегать хотшотов любой ценой.

Кинг откидывает со лба растрепанные темно-русые пряди и смотрит на меня.

— У вас найдется местечко, где мы не слишком загадим бар? — спрашивает он с той самой полуулыбкой, от которой у меня когда-то бешено колотилось сердце.

Я отвожу взгляд и показываю в угол.

— Дальние столики свободны. Я пришлю к вам Лу за заказом, — говорю, втайне надеясь, что Лу и правда возьмет это на себя. Меньше всего хочется весь вечер обслуживать его.

Они идут туда, куда я показала, и занимают несколько столиков у единственного окна в этом заведении.

Я возвращаюсь к бару, стараясь выбросить из головы, как ярко выделялись темно-синие глаза Кинга на загорелом лице. И как дернулась его широкая челюсть, когда наши взгляды встретились. У бессердечного человека не должно быть лица, способного так легко украсть мое сердце. Несправедливо. Хотя, если подумать, жизнь вообще редко бывает справедливой. Иначе меня никогда бы не потянуло к Роуэну Кингсли, а мой брат сейчас сидел бы с ними за тем столом.



— Кинг, прием.

Кулак врезается мне в плечо, и я вскидываю взгляд на Кэла.

— Ты как? — спрашивает он.

— Нормально. Просто вымотался к черту, — отвечаю я, откидываясь на спинку стула и делая глоток пива.

— Еще бы, — соглашается Ройси, наш новичок.

Это его первый сезон, и пожар в Пинафор-Крик — худшее, что он пока видел. Пильщик он толковый, но так и не скажешь, что ему вообще можно быть пожарным. На вид лет семнадцать, а не двадцать три. Но пашет на совесть и постоянно таскается за мной, учится. В чем-то он как приблудный пес. Мой приблудный пес, и я уже начинаю чувствовать за него ответственность.

— Хочу домой и в душ. Туда, где не подцеплю грибок и не вляпаюсь в чью-нибудь сперму, — с ухмылкой говорит Ройси.

— Мы все через это проходили. Теперь ты знаешь: лучше не мыться, пока не вернешься домой, — со смешком говорит ему Опп.