— Почему? — шепчу я. — Тебе не нравится?

Она шумно, с придыханием усмехается и кончиком языка обводит нижнюю губу.

От этого зрелища — как ее язык скользит по нижней губе, которую мне до безумия хочется резко прикусить, чтобы услышать, как она со стоном выдохнет мое, блять, имя — у меня в джинсах начинает бешено пульсировать член.

— Сам знаешь, что нравится, — шепчет она, снова поднимая на меня глаза.

— Тедди.

— Да? — голос у нее опять становится тонким и прерывистым.

На щеках проступает румянец. Охуенно красивая.

— Я сейчас тебя поцелую, — выдыхаю я.

Это не вопрос. Я ее предупреждаю.

Она переводит взгляд на мои губы, а затем медленно, так, блять, медленно снова смотрит мне в глаза. И кивает.

— Хорошо…

Удерживая ее малышку одной рукой, свободной ладонью я скольжу вверх, обхватываю ее шею сзади и слегка приподнимаю ее лицо к себе, после чего накрываю ее губы своими. Я нежно, раз за разом припадаю к ее губам, пока наконец не задерживаюсь, слегка надавливая, и чувствую, как ее рот приоткрывается. Проскользнув языком внутрь, я пробую ее на вкус. Всего на мгновение. Ровно настолько, чтобы у меня до боли встал от одного лишь ощущения ее рта и вкуса ее губ.

С неохотой отстраняюсь. Черт, я мог бы целовать ее вечность и мне бы не надоело. Проведя тыльной стороной пальцев по ее щеке, я улыбаюсь, когда она открывает глаза. На лице то же самое выражение, что и прежде. Нежное, безмятежное. Счастливое.

Это как наркотик, против которого я теперь абсолютно бессилен, раз уж успел распробовать. Я хочу быть тем самым человеком, который делает ее такой счастливой.

И, черт возьми, я сделаю все что угодно, чтобы так оно и было.

Парни выставили нас, девчонок, из таунхауса Ксандера сразу после ужина, наотрез отказавшись подпускать к раковине, а я и спорить не стала, так что мы покорно позволили выставить себя на улицу, чтобы допить вино и поболтать в чисто женской компании. Мы сидим за маленьким столиком во внутреннем дворике прямо у раздвижной двери моей половины дома, смеемся, болтаем, и мне так до блаженства хорошо, что даже немного не по себе. Я так давно не чувствовала ничего подобного, что это ощущение кажется почти чужим.

На небольшом стеклянном столике между нами горит цитронелловая свеча, ее пламя колышется от легкого ветерка, который едва дует в вечернем воздухе.

Откинувшись на спинку стула, я вздыхаю и закрываю глаза. — Вообще-то мне пора укладывать детей, но так уютно, что не хочется вставать.

Вайолетт согласно мычит, но никто из нас не двигается с места.

— Понимаю, мне тоже надо везти Холс домой и укладывать. Но здесь так хорошо. Расслабляет.

Из дома Ксандера доносятся голоса парней и смех детей — они там вовсю гремят посудой, убирая после ужина.

— Так здорово, когда не приходится делать все в одиночку, — тихо признаюсь я, все еще не открывая глаз и закинув голову. — Наверное, я ужасный человек, раз говорю такое вслух?

— Ни капли, — мягко отвечает Скотти, и в следующий миг я чувствую, как она легонько сжимает мою ладонь. — Ты несколько месяцев тащила все это на себе одна, Тедди. Нормально принимать чужую помощь. Особенно если те, кто помогает, выглядят так чертовски сексуально.

— Мы сейчас о Ксандере или о моем брате? — спрашиваю я, приоткрывая один глаз, чтобы посмотреть на нее. Она заливисто смеется, запрокинув голову.

— Пф-ф, да я вообще-то про нас, — хохочет она, пожимая плечами. Я улыбаюсь и снова закрываю глаза. — Кэл, кстати, души не чает в твоих детях.

— Очень на это надеюсь, — легко смеюсь я, перекатывая затылок по спинке стула. — Это же он умолял меня родить ему племянников и племянниц. Ему просто нравится, что можно разбаловать их в хлам, нашпиговать сахаром и вернуть мамочке невменяемыми.

Скотти прыскает от смеха и кивает.

— Вот уж чистая правда.

Какое-то время мы сидим молча, прислушиваясь к парням и детям в доме. Эта странная, лоскутная семья, которая будто соткана совершенно случайно, но почему-то кажется такой правильной.

Я провожу подушечкой большого пальца по гладкой внутренней стороне обручального кольца и опускаю на него взгляд. Сделав глубокий, размеренный вдох, я шепчу в сгущающихся сумерках двум женщинам, которые стали мне как сестры.

— Девочки, спасибо, что позволяете мне быть такой расклеенной. Все это так запутанно. И в голове, и в сердце. Спасибо, что даете мне возможность выговориться и не осуждаете.

— Ты не расклеенная, ты просто человек, — мягко говорит Ви, протягивая руку и сжимая мою ладонь. — А здесь зона, свободная от осуждения. Сама знаешь.

Прежде чем кто-то из нас успевает добавить что-то еще, из дома Ксандера доносится возмущенный плач, и я вздыхаю.

— Ну вот, мамин выход.