Я отпустил ее, она взяла свою чашку с кофе и радионяню, но пошел за ней к двери, перехватив ее за шею прямо перед тем, как она собиралась ускользнуть, и снова поцеловал. Всего один раз. Почти целомудренный поцелуй в ее восхитительные, сладкие губы. И пообещал увидеться позже, на что она кивнула.

Прожить больше двадцати четырех часов, не видя ее, — настоящая пытка, и я не настолько горд, чтобы не признать: мысль о том, что нужно оставить ее и уехать на это гребаное задание, была просто паршивой.

Я не молодею. Может, я еще и не совсем сдал позиции, но готов признать, что тело сдает. Не сильно, но разницу я чувствую. Суставы ломит, спина почти каждое утро деревянная, в волосах и бороде пробивается больше седины, чем хотелось бы… и все, что у меня есть к сорока трем годам на этой земле, — это старый родительский дом с мебелью из восьмидесятых и девяностых, несколько явно нездоровых способов глушить горе и карьера, которая лишила меня уютного дома с белым заборчиком и семьи.

С чем я вполне мирился, напоминаю я себе, вонзая мотыгу-топор в заросли и землю, прорубая полосу. Боль в мышцах приносит долгожданное облегчение. Пот крупными каплями катится по лбу и щекам, пока я вкалываю все сильнее, полностью растворяясь в работе. Я никогда не хотел семью. Мне это было не нужно. Мне вообще ничего не нужно было, кроме этого, изо дня в день, и моей команды. Моих друзей, моих братьев — этой семьи, которую я обрел по пути.

Выпрямившись, тяжело выдыхаю и оглядываюсь по сторонам. Низовой пожар расползается медленно, как раз так, как нам и нужно, пожирая весь сушняк и мертвую траву, превращая всю эту зелень в черноту, которая защитит район и позволит новой жизни пробиться весной.

На это стоит взглянуть, зрелище по-настоящему волнующее и почти магическое — то, как земля вдыхает в себя новую жизнь после того, как все уничтожила. Я бывал на местах старых лесных пожаров спустя годы после выгорания и всегда поражался увиденному. Свежая зелень, молодые деревца, пробивающиеся сквозь пепел, и густые, сочные заросли, возвращающиеся с новой силой даже после такого опустошения.

— Красота, — тяжело дыша, произносит подошедший Кэл, держа свой факел низко у бедра с уже потушенным пламенем. Мы наблюдаем, как наши парни ведут низовой огонь вверх по пологому холму, туда, где Кинг направил бульдозер, чтобы прорубить просеку примерно в километре отсюда, окружив весь участок. Красные, оранжевые и желтые языки пламени ярко пылают в темноте. Действительно, зрелище незабываемое.

— Это точно, — соглашаюсь я. Для меня никогда не было зрелища прекраснее, чем огонь, пожирающий склон холма. Точнее, не было до сих пор.

До Тедди.

Господи, как же я хочу домой. Увидеть ее завтра. Впервые в жизни мне тошно от мысли, что я проснусь один. Впервые за мои без малого сорок три года мне больше всего на свете хочется уснуть рядом с женщиной и рядом с ней же проснуться. Да нет, не просто с какой-то женщиной. С моей женщиной.

С моей, блядь, женщиной. С Тедди. Я хочу засыпать каждую чертову ночь и просыпаться каждое гребаное утро только с Тедди.

Может, она еще и не моя, но я сделаю все, чтобы в итоге мы оказались именно там, где должны.

Я хлопаю Кэла по спине и ухмыляюсь.

— Давай спалим тут все к хренам, чтобы поскорее свалить домой.

— О да, твою мать, — хмыкает Кэл, и мы снова принимаемся за полосу. Потому что утром мне есть куда спешить.

— О господи, слава богу, — бормочу я, открывая дверь и впуская Вайолетт и Скотти.

Я покачиваю Би на одной руке, заставляя мою четырехмесячную дочку постоянно двигаться. Она сегодня капризничает и ни в какую не хочет слезать с рук. Холли тихо здоровается и сразу же направляется в комнату Пенни. Через плечо Скотти, которая задерживается на веранде, я замечаю во дворе Далтона — он играет в кэтч с Ксандером. А когда на середину лужайки выходят Кэл и Роуэн, лицо Далтона так и сияет, словно Рокфеллер-центр в Рождество. Крепость с бетонными стенами и колючей проволокой, которую я возвела вокруг своего сердца, рушится еще немного. Черт, я так попала.

Скотти оглядывается назад, проверяя, что привлекло мое внимание, потом поворачивается ко мне и расплывается в улыбке.

— О-о, так ты влипла по самые уши, да?

— Заткнись! — шиплю я шепотом, загоняя обеих в дом, чтобы закрыть дверь.

Я прижимаюсь спиной к двери, тело прямо обмякает, а Би устроилась у меня на груди лицом к миру. Обе девчонки ржут надо мной во весь голос. Я пытаюсь состроить как можно более грозный вид, но понимаю, что выходит неубедительно.

— «По самые уши» — это еще слабо сказано. Это катастрофа. Бедствие. Стихийное бедствие в виде чертовски сексуального соседа, который по совместительству босс и лучший друг моего старшего брата. Что со мной не так?

— Ну-у… я принесла вино! — хихикает Ви, поднимая за горлышки не одну, а сразу две бутылки, словно хвастается пойманной рыбой-призером.

Я невольно улыбаюсь, видя ее попытку унять мою нарастающую панику.