Вчерашняя ночь знатно перепахала мне мозг. Да уж, вся последняя неделя перепахала мне мозг сильнее, чем хотелось бы признавать. Эти его приливы и отливы, вечные метания туда-сюда выматывают и жутко запутывают. Но то, как он держал меня вчера, словно вообще не хотел отпускать... словно ему это было нужно так же сильно, как и мне... это что-то со мной сделало. С моим сердцем. Раскололо его, и, черт бы все побрал, эта маленькая трещина расширяется, впуская его обратно.

— А ты?

Он дергает плечом, поднося кофе к губам. И смотрит на меня в упор. Меня нервирует этот его пристальный, напряженный взгляд.

— Тедди.

Черт, то, как он произносит мое имя... Это одновременно и бальзам на душу, и разряд тока по всему телу.

— Тебе правда не обязательно ничего говорить, — шепчу я, опуская глаза на кофе, колышущийся в чашке между моих ладоней. — Я все понимаю, Ксандер.

Отставив свой кофе, он тянется и забирает чашку у меня из рук. Я наблюдаю во все глаза, как он ставит ее на журнальный столик перед нами, а в следующее мгновение уже обнимает меня и притягивает к себе.

Одна тяжелая, мускулистая его рука намертво обхватывает мою задницу, вторая ложится на спину, и вот он уже устраивает меня так, что я снова сижу на нем верхом, разведя колени по обе стороны от его бедер. Мои голени вжимаются в диванную подушку, бедра обнимают его, и я мгновенно вспыхиваю от жара, когда шорты задираются высоко по внутренней стороне бедер.

Мои ладони упираются в его грудь, я широко расставляю пальцы, пытаясь удержать равновесие и хоть немного сохранить дистанцию, но он и слушать ничего не хочет.

Да что за мания у этого мужика — вечно усаживать меня на себя?

— Я же тебя раздавлю...

— Тедди, если скажешь еще хоть слово, я тебя отшлепаю, — хрипит он, широко растопырив пальцы на одной из моих ягодиц, и жар его ладони ощущается даже сквозь джинсовые шорты. — Я хочу, чтобы ты сидела здесь, поняла? Вот тут, — он стонет, притягивая меня еще ближе, — самое место для тебя.

Он так вкусно пахнет свежестью после душа, кожа и волосы еще влажные, и мне безумно хочется раствориться в нем, забыться хоть на какое-то мгновение. Хочется верить каждому его слову, хочется верить тому, что я чувствую всем телом, прижимаясь к нему. Я упираюсь руками ему в грудь, отклоняясь назад, чтобы заглянуть в его небесно-голубые глаза.

— Ксандер... что ты делаешь? — Я вглядываюсь в его лицо, до смерти пугаясь того, что вижу там и что он собирается сказать.

— Пытаюсь извиниться, но ты никак не посидишь спокойно, — ворчит он, крепче перехватывая меня за талию.

Я замираю. Господи, как же все это запутанно.

— Ты сказал, что не связываешься с матерями-одиночками. За неделю я как-то не превратилась волшебным образом из матери троих детей в бездетную...

— Перестань, — искренне, горячо шепчет он, и я умолкаю.

Его ладони перемещаются на изгиб моих бедер, пальцы слегка впиваются в мягкую плоть пониже талии. Его глаза — те самые, в которых, я знаю, можно пропасть навек, если дать волю чувствам, — сейчас кажутся бездонными и бесконечно грустными. Он тихо бормочет:

— Я знаю, что наговорил. Моим главным правилом с тех пор, как я попал в отряд хотшотов, всегда было не встречаться с матерями-одиночками. Да я вообще ни с кем не встречался, Тедди, точка. Это нечестно — просить кого-то, а уж тем более женщину с детьми, быть со мной. Зная, насколько опасна моя работа. Брак моих родителей развалился на глазах у нас с братьями именно из-за этой профессии. Отец всю жизнь тушил лесные пожары, это была его главная любовь. И у мамы сердце разрывалось каждую весну, когда он уходил от нас туда, в пекло, и она понятия не имела, вернется ли он вообще домой. В конце концов она поставила ему ультиматум: либо она и мы, либо работа. Он выбрал работу. Она так и не смогла его простить и не смогла разлюбить. А потом потеряла окончательно, когда его не стало шесть лет назад.

— Ксандер...

— Дай мне закончить, пожалуйста, — шепчет он, тяжело сглатывая.

Я киваю, давая ему продолжить, хотя приходится прикладывать титанические усилия, чтобы слезы не хлынули из глаз. В носу уже нестерпимо щиплет.

— Ты знаешь, что мой отец погиб на пожаре. Он должен был уйти на пенсию в конце того сезона, но так и не дожил до нее. — От тоски в его голосе, от этой затаенной боли, из-за которой его низкий голос срывается на хрип, мое сердце болезненно сжимается. — Он спас весь наш отряд из того огня. Мы были слишком близки к тому, чтобы остаться там навсегда...

И тут я уже не выдерживаю — слезы, с которыми я так отчаянно боролась, застилают глаза. До сих пор помню тот страх, ту панику, которая охватила меня, когда я узнала, на волосок от какой гибели был Кэл. Брат рассказывал мне только общие детали, но я знаю, что он был достаточно близко, чтобы видеть последние минуты жизни отца Ксандера, и ничем не мог ему помочь. Это бремя мучило его годами. Наверное, мучит и сейчас, просто он редко говорит об этом со мной.