— Спасибо, мы будем в дороге через час, — говорю я в трубку.

Завершаю звонок, открываю переписку с Кэлом и Кингом и быстро набираю полученные указания для нашего нового задания. Время дурацкое, но я знаю — они сразу увидят сообщение. Как капитан и командир звена, они сами разошлют приказы остальным и поднимут всех на сборы. Я нажимаю «отправить», встаю с кровати и иду к шкафу. Сумка всегда собрана, готова к выезду. Захватив рюкзак, иду на кухню — там уже начинает вариться кофе. Рано, черт возьми, но этот пожар бушует уже девять часов подряд.

Телефон вибрирует. Я смотрю на экран, читая ответы.

Кинг: Принял, шеф.

Я: Рановато для фейерверков ко Дню труда, да?

Кэл: По всей Южной Калифорнии запрет на огонь. Идиоты.

Я: Начальство говорит, это был турист.

Кинг: Дебилы.

Я: Говорят, турист погиб.

Кэл: Естественный отбор во всей красе.

Я стону, закатывая глаза. Хоть и подумал о том же, пишу:

Я: Кто-то погиб, ребята. Задницы в руки и вперед. Через час выезжаем.

Кэл: Извини, шеф.

Я: Через час будем на колесах.

Я делаю глоток кофе, стоя у раковины и глядя на передний двор. Луна яркая, двор залит холодным светом. Газонокосилка Тедди стоит посреди ее участка, трава скошена только наполовину — будто она бросила все на середине. Я ставлю кружку и хмурюсь. Если она все еще будет там, когда я вернусь, закончу за нее.

Уперевшись бедрами в столешницу, я скрещиваю руки и делаю еще глоток. И тут слышу — возмущенный плач младенца. Глухой, но различимый сквозь окно за моей спиной. Интересно, Тедди сейчас на кухне и ходит туда-сюда, пытаясь укачать ревущую Би, чей плач становится все громче, а потом вдруг резко стихает.

Потом я слышу ее — тихо шепчет что-то ребенку. Понимаю, что она вышла из дома. Замечаю, как она спускается с крыльца и идет к минивэну, фары вспыхивают, когда она открывает его брелоком.

Я уже обхожу кухню и через мгновение выхожу к на крыльцо.

— Тедди! — негромко зову я, стараясь не напугать.

Но она все равно вздрагивает, резко оборачивается — и у меня из головы вылетает все, когда я вижу ее.

— О боже, Ксандер! — выдыхает она, и я буквально чувствую волну смущения. Ее щеки заливаются ярким румянцем. Волосы собраны в небрежный пучок, на носу очки, лицо без макияжа. Сонная, растрепанная и чертовски красивая. Я не могу оторвать взгляд.

Она держит Би, кормит ее, уверенно прижимая к себе. Темная макушка ребенка у ее груди. На ней тонкий, удобный топ — одна чашка оттянута, чтобы малышке было удобно, — и трусики, едва доходящие до пупка. Ноги оголены от бедер до щиколоток, между краем трусиков и нижней линией топа виден мягкий живот. Тот самый короткий халат, что был на ней раньше, накинут на плечи, но не завязан — края свисают по бокам, одно плечо сползло почти до локтя. Будто она только встала с постели и наспех накинула его. Она сжимает край халата свободной рукой, прикрываясь, но черт… лучше бы не прикрывалась. Мой взгляд полностью прикован к ней.

— Тебе помочь? — спрашиваю я, голос хрипит. Я прочищаю горло. Черт.

— Эм… кажется, ее соска с игрушкой выпала из сумки в машине, я хотела поискать… — бормочет она, кивая в сторону машины. Она все еще краснеет. — Прости, если мы тебя разбудили.

Я делаю шаг вперед, обходя ее. Она пытается пойти следом, но я говорю:

— Стой здесь. Ты босиком. Я найду.

Открываю заднюю дверь со стороны водителя, тянусь внутрь и включаю верхний свет. Протиснуться между узкими сиденьями, да еще и заставленными громоздкими детскими креслами, — то еще удовольствие, но я справляюсь и через мгновение возвращаюсь с соской, прищепленной к маленькой розовой плюшевой собачке.

— О боже, спасибо, — шепчет она, когда я закрываю дверь и подхожу к ней. — Мне надо было выйти еще ночью и поискать, но я так устала, они наконец уснули, и мне совсем не хотелось вылезать из кровати…

Би все еще жадно сосет грудь, обнаженную слева. Я останавливаюсь рядом и передаю найденную соску с игрушкой, когда она тянется за ней. Она каким-то образом — матери умеют невозможное — уже свела края халата и небрежно завязала пояс, прикрыв тело. К моему, черт возьми, разочарованию.

— Прости, если мы тебя разбудили, — снова говорит она, приподнимая подбородок и глядя на меня. На щеке отпечаток подушки, и это вызывает у меня улыбку — представляю, как крепко она спала.

— Нет, — шепчу я в ответ, позволяя взгляду скользить по ее лицу. Жарко, несмотря на ранний час, эта проклятая жара никак не спадает. А может, дело во мне. Может, это она разжигает во мне огонь. Легкий ветер сдвигает выбившуюся прядь из ее небрежного пучка, и я, не раздумывая, убираю ее за ухо. Она резко втягивает воздух, губы приоткрываются, и, черт, мне до боли хочется наклониться и проверить, как звучит этот звук на моих губах. — Я уже встал. Нас только что подняли по тревоге, так что скоро уезжаю.