Остановившись перед зеркалом, я невольно начинаю замечать, как изменилось мое тело после рождения Далтона. Бедра у меня широкие, зад — куда внушительнее, чем мне хотелось бы. Полные бедра, на которых в сидячем положении проступает целлюлит, хотя с легким автозагаром кожа выглядит мягкой и гладкой. Я провожу ладонями по ребрам и животу — этому маминому животику, который до сих пор отравляет мне жизнь. Кончиком пальца веду по одной из самых заметных растяжек справа от пупка. Это Пенни оставила мне на память, и она так и не исчезла. Как и все новые, появившиеся, пока я носила Би в этом году. Грудь у меня обычно небольшая, но из-за кормления стала полнее и тяжелее. Я вздыхаю и закрываю глаза.

Потом одергиваю себя, снимаю очки в прозрачной оправе и кладу их на столешницу рядом с радионяней. Захожу под душ, позволяя чуть теплой воде снять с меня жар этого дня.

Уф. Ну и денек.

Иногда все идет легко, и я почти убеждаю себя, что правда справляюсь одна… А иногда мои дети — маленькие дикари. В такие дни я обычно засыпаю в слезах, потому что, черт возьми, это тяжело.

Смотрю на простое кольцо из белого золота на безымянном пальце левой руки, по которому стекает вода. Помолвочное кольцо я сняла еще два месяца назад и убрала в шкатулку на комоде, но обручальное так и не смогла. Пока нет. Слишком окончательно. Будто, сняв его, я должна признать, что его больше нет. Что он не войдет в эту дверь, сколько бы раз я ни мечтала об этом.



Я слышу, как она плачет за стеной.

Откидываюсь назад и позволяю затылку глухо удариться о стену, которая разделяет мою ванную и ее. Шум душа почти неразличим, лишь тихая вибрация сквозь тонкие стены. А вот рыдания — глубокие, надрывные — слышны отчетливо и болезненно отзываются в груди.

Но плачет она недолго. Никогда не позволяет себе этого. Через несколько минут самое тяжелое проходит, и вскоре наступает тишина. Вода в душе выключается, и я заставляю себя отогнать мысль о том, как младшая сестра моего лучшего друга выходит из душа — голая, мокрая — всего в нескольких шагах.

Я тяжело выдыхаю, опуская подбородок и уставившись в пол между ногами, руки в карманах джинсов. Пытаюсь приказать своему телу не реагировать на эту мысль, но понимаю — бесполезно. Даже если за этим тут же накатывает удушающее отвращение к себе.

Сегодня она выглядела чертовски красиво. Медово-русые волосы небрежно собраны на макушке, очки сползают по переносице, щеки розовые от жары. Ее любимые темно-фиолетовые велосипедки обтягивали каждую аппетитную, мягкую линию тела. Футболка была почти прозрачной и липла к коже, широкий вырез сползал с загорелого плеча, когда она сорвалась с места за своей беглянкой. Сквозь тонкую ткань угадывался контур спортивного бюстгальтера, одна бретель пересекала плечо.

Как бы я ни понимал, что не должен, я жду этих случайных встреч. Как зависимый, надеюсь на них в те дни, когда бываю здесь, а не на вызове или не ночую на базе.

Свою половину дома я получил после смерти отца шесть лет назад. Тогда собирался продать. Но, если честно, иногда приятно иметь место, где можно укрыться от шума базы. Поэтому оставил его и стал жить на два дома.

Предыдущий арендатор на стороне Тедди ушел на пенсию и уехал во Флориду — черт его знает, зачем вообще туда ехать, в этот крокодилий ад — и четыре месяца назад мы с Кэлом помогали его недавно овдовевшей, глубоко беременной младшей сестре переехать сюда с двумя детьми. С тех пор я бываю здесь куда чаще.

Не могу держаться подальше.

Я тихо ругаюсь, раздеваюсь и включаю душ. Поворачиваю воду почти до ледяной и встаю под струю, шипя сквозь зубы, когда холод касается кожи. После дневной жары это даже приятно, хотя к температуре нужно привыкнуть.

Лето выдалось безумным — пожары без передышки, мы почти не бывали дома. Обычно я бы радовался, всегда был счастлив в поле со своей командой, но теперь мне не дает покоя мысль, что Тедди остается здесь одна.

Парни еще долго подкалывали после той ночи, когда я помогал ей принимать роды, шутили про мою новую профессию — доула. Я понимал, что это по-доброму, но чувствовал странную защиту — и, что хуже, собственническое чувство — по отношению к ней. И за эти месяцы оно никуда не делось.

Когда через несколько минут я выхожу из душа, за стеной уже тихо. Лениво вытираюсь, бросаю полотенце в корзину и подхожу к комоду. Надеваю боксеры и свободные спортивные шорты, натягиваю старую растянутую футболку без рукавов и босиком иду по темнеющему дому на кухню, где беру из холодильника пиво.

Сегодня я не на дежурстве, поэтому здесь. Раньше я почти всегда спал на базе, в одном из тесных спальных мест для приезжих. Но, похоже, моя слабость — это одинокая мама с медово-русым волосами и чертовски красивыми формами. Вот и результат.

Я выхожу через заднюю раздвижную дверь на свой маленький патио, прихватив пиво. У Тедди такой же на ее стороне, но я туда не заходил — только сегодня мельком видел, когда мы обходили дом после того, как поймали Пенни-беглянку. Я тогда только краем глаза глянул, чтобы не выглядеть так, будто подглядываю.

Небольшой столик, четыре стула, детский деревянный столик, заваленный игрушками, бейсбольная бита, перчатка, ведерко с мячами. Вся плитка разрисована цветными мелками.