— Ксандер, у нас все в порядке. Как и в прошлый раз. Кэл, Скотти и Хансены нас не забывают.

Его глаза задерживаются на моих дольше, чем нужно, будто он пытается заглянуть прямо в душу, и я снова краснею. Он до неприличия красив, и я невольно смотрю в ответ. Даже если мое сердце давно свернулось в комок и я сама себе запретила любые отношения, глаза-то все равно на месте.

— Спасибо, что поймал мою беглянку, — неуклюже говорю я, голос звучит хрипло.

Я снова краснею и опускаю взгляд.

— Она полностью оправдывает репутацию среднего ребенка.

Он тихо смеется, засовывая руки в карманы джинсов. Я переворачиваю Пенни, ставлю ее на ноги и крепко беру за руку.

— Предложение в силе. Как и всегда.

Я бросаю взгляд на Би в кресле — щеки у нее наконец округлились — и чувствую благодарность к соседу. Хотя мне проще провалиться сквозь землю, чем снова вспоминать ту ночь. Или признать, что у меня, возможно, есть крошечная симпатия. Все равно это ни к чему.

— С-спасибо, — бормочу я, снова отводя глаза. — Ладно, нам пора внутрь…

Он кивает, затем протягивает кулак Далтону. Тот с улыбкой отбивает, глядя на него снизу вверх. Я наблюдаю, как всегда завороженно, как Ксандер подмигивает сыну, потом указывает на Пенни.

— Не убегай от мамы. Она же сказала держаться подальше от ручья. Можно пораниться.

Пенни кивает, широко раскрыв глаза.

Он приседает у автокресла Би — и, клянусь, мои давно затихшие материнские инстинкты едва не взрываются, пока я на него смотрю. Она машет ручками и широко улыбается беззубой улыбкой.

— Вот это да, мисс Би, как ты выросла!

Не поднимаясь, он поворачивает голову ко мне, все с той же широкой улыбкой. Зубы ровные, белые — еще один удар под дых. Ну почему он такой невозможный красавец?

— Ты справляешься, Тедди.

Господи, как он произносит мое имя. Низкий, хриплый голос пробирает до мурашек, заставляет сердце сбиваться с ритма и будит во мне то, что молчало почти год. Я так давно не слышала, как мужчина произносит мое имя таким голосом… Иногда мне кажется, что меня зовут только «мама» во всех вариациях.

Я смущаюсь собственных мыслей и молюсь, чтобы это не читалось на моем предательски раскрасневшемся лице. Все, на что меня хватает — кивок и натянутая полуулыбка.

Он выпрямляется во весь рост. Я едва достаю ему до плеча и вынуждена задирать голову, чтобы смотреть на него, особенно так близко. Он снова кивает и уходит за перегородку, отделяющую его половину дома от нашей. Сквозь прорези в футболке видно, как играют мышцы спины и плеч.

— Мам… Прости, я заметил только после того, как ты побежала за Пенни, — голос Далтона возвращает меня в реальность.

Я опускаю взгляд.

Он держит сумку.

— Крышка слетела, когда бутылка упала. Она в грязи.

Я вздыхаю и мягко треплю его по щеке.

— Ничего, дружок. Бывает.

Я заношу Би в дом следом за Далтоном и Пенни и стараюсь не расплакаться, когда все-таки выливаю в раковину эти сто восемьдесят миллилитров испорченного молока.



Приоткрыв дверь, я позволяю свету из коридора полоснуть по комнате Далтона. Его песочно-русые волосы растрепались, но спит он спокойно. Я так же тихо закрываю дверь и босиком иду к комнате, которую делят Пенни и Би, хотя чаще всего Би все равно ночует в люльке у моей кровати. Пенни вырубилась, развалившись по диагонали на своей новой большой кровати, которую мой брат помог собрать на прошлой неделе. Простыни и одеяло она, конечно, выбрала сама — с радужными динозаврами. И наконец стала спать лучше.

Я тоже наконец начала спать лучше, с тех пор как переселила ее из своей постели обратно в ее.

Би проснется через пару часов на ночное кормление, но пока я рада оставить ее в кроватке. Может, успею проскользнуть в душ и смыть с себя пот и всю дневную липкость.

В Скай-Ридже, штат Вашингтон, на этой неделе побиты температурные рекорды, и, если верить синоптикам, облегчения не предвидится.

Зайдя в ванную, я ставлю радионяню на раковину и включаю душ, делая воду чуть теплой. Раздеваюсь и бросаю влажную, мятую одежду в корзину в углу. Та уже переполнена, но сегодня мне все равно. С тремя детьми стирка не заканчивается никогда. Как новорожденные вообще умудряются за день сменить столько вещей?

Если ад и существует, он наверняка состоит из бесконечных гор крошечного детского белья.