— А как же Джонатан?

— Думаю, на этот вопрос можешь ответить только ты.

— Я пока не могу позволить себе адвоката, — говорит она. — Лучше бы он с самого начала просто ушел вместе со мной.

Я беру ее под коленями и придвигаю ближе.

— Как думаешь, он станет сопротивляться разводу?

Если он согласен, адвокат ей и не нужен.

Она на секунду задумывается.

— Не стал бы, если бы знал, как хорошо по ту сторону. Просто он боится сделать первый шаг. Церковь оплатит его адвокатов, и, если он этого захочет, они станут очень враждебными. Дело не только в разводе: если он потом не женится снова, его, скорее всего, заставят пройти конверсионную терапию. Если он уйдет, для него это будет изгнание из всего, что он знает.

— У вас есть общее имущество?

— Я уже от всего отказалась. Наш дом стоял на церковной земле.

Я щурюсь.

— В смысле, как на территории общины?

— В смысле, как в городе.

Это уже похоже на перебор.

— Церковь не может владеть городом.

— Но может им управлять. Все предприятия принадлежат церкви. Местная власть состоит из ее членов. Это не очень большой муниципалитет, но достаточно большой. И он растет.

— И это законно?

— Отделение церкви от государства существует только там, где кто-то готов это обеспечивать. Церковь может законно владеть бизнесом, пока тот приносит ей доход. Город кормит церковь, а лидеры получают прибыль, возвращая прихожанам ровно столько, чтобы ни у кого не хватило средств уйти и начать жизнь в другом месте.

— Как они вообще могут расти? Кто на такое подпишется?

— Ты смотришь на это с точки зрения логики. А мы говорим о религии. Вера заставляет людей творить страшные вещи во имя Бога. Добавь к этому харизматичного лидера, который умеет понравиться публике и лепить их убеждения под себя, — и очень скоро они уже каждое воскресенье стоят в церкви и раскрывают кошельки. Все хотят попасть в рай.

— Они прекрасно умеют вербовать, обещая заботиться о своей пастве. Плюс религиозное чувство вины и постоянные угрозы сохранить нашу общину чистой и идиллической, разрывая все связи с теми, кто пытается уйти.

— И много людей пытались уйти?

— Из тех, кого я знаю лично? Только я. Понятия не имею, через что сейчас проходит Джонатан. Мне ужасно тяжело, но я должна была исчезнуть.

— То есть ты просто сбежала среди ночи?

Скотти качает головой.

— Джонатан знал о моих планах. Он сказал: «Если ты уйдешь, я больше никогда не смогу с тобой говорить», а я ответила, что это его выбор, но, когда он будет готов уйти, я помогу ему.

Я долго смотрю на нее.

— Это очень похоже на секту.

Она пожимает плечами.

— Фундаменталистская церковь? Я пока не готова назвать это сектой. Тогда мне кажется, будто я бросила его и всех остальных. Будто выбрала себя вместо других. Это эгоистично. — Голос у нее ломается.

— Ты поступила правильно. — Я разминаю ладонью ее бедро. — Ты не эгоистка.



    День четвертый

После четырех дней в сторожке у нас выработался свой распорядок. Каждое утро мы просыпаемся в объятиях друг друга, встаем, подкидываем дров в огонь, расчищаем настил и ступени, идем в туалет на улице, а потом снова забираемся в постель и лежим там, пока сквозь щели не начинает пробиваться достаточно света, чтобы можно было нагреть воду на печке для наших пакетиков овсянки. Жизнь в пожарной башне простая.

Но сегодня утром что-то не так. Я никак не могу понять что именно. Голова еще тяжелая со сна, и, пока Кэл обнимает меня со спины, мне хочется только закрыть глаза и снова провалиться в дрему, где не надо думать о том, есть ли у меня работа, нет никаких бумаг на развод и никакой паршивой квартиры. Видимо, у меня все совсем прекрасно, если мое нынешнее шаткое положение — застрять на вершине горы — кажется лучше реальной жизни.

А потом до меня доходит. Стало тише. Из постели слышно, как потрескивает огонь. С тех пор как мы сюда попали, ветер не стихал ни на минуту — гудел, свистел в деревьях и между скал. Со временем он превратился в белый шум и просто ушел на задний план.

— Кэл. — Я поворачиваюсь в его объятиях, тормоша его. — Ты это слышишь?

— Мм? — бормочет он, все еще наполовину во сне.

— Тихо. Кажется, буря заканчивается.

От этих слов он сразу просыпается, моргает и садится. Щурится, вглядываясь в щель между планками ставен у нас за спиной. Потом выбирается из постели и не слишком ловко натягивает куртку и ботинки. Когда он открывает дверь и выходит наружу, ее не вырывает с петель. Это уже что-то новое.

Он просовывает голову обратно внутрь.

— Скотти, выходи. Хочу тебе кое-что показать.