Я еще немного помешиваю суп, потом достаю из шкафчика слева две кружки. Осторожно закрываю дверцу и вздрагиваю, заметив, что Каллахан уже проснулся и смотрит на меня. Я замираю. Давно он наблюдает? Мы смотрим друг на друга так долго, что я начинаю гадать, о чем он сейчас думает. В его глазах, когда он смотрит на меня, столько боли.

— Ты голоден? — спрашиваю я.

Он прочищает горло.

— Да.

— Суп почти готов.

Каллахан садится, свешивает ноги с кровати и упирается локтями в колени. Голова опущена между плечами, но сам он не двигается. Да... я бы отдала последний доллар, лишь бы узнать, какие мысли сейчас у него в голове.

Я приподнимаю крышку, и вверх вырывается клуб горячего пара. От запаха у меня рот наполняется слюной, а в животе снова урчит. Я разливаю суп по двум кружкам, и ложки медленно уходят в густую массу.

Отдав одну кружку ему, я устраиваюсь у печки, боком на коврике перед ней.

— Спасибо за это, — говорит он. — И за то, что было утром.

Я киваю и дую на ложку с дымящимся варевом. Когда суп немного остывает, я пробую первую ложку и с трудом удерживаюсь, чтобы не съесть все сразу. Насыщенный бульон согревает меня изнутри, унимая тревожные мысли и голодное урчание в животе.

— Как вкусно.

Каллахан, попробовав, согласно мычит.

Мы едим молча. За нас говорят треск огня, яростный ветер и звон ложек о кружки. Иногда мы переглядываемся, но в конце концов я отворачиваюсь к огню и доедаю молча.

— Я нашла настольные игры, — говорю я. — Если хочешь...

Его пустая кружка уверенно опускается на верх книжной полки, и ложка звякает.

— Нам нужно еще дров для печки.

— А. — Я оборачиваюсь. — Я могу чем-то помочь?

Он встает, натягивая верхнюю одежду.

— Нет.

— Ладно, — отвечаю я. — Тогда я тут уберу.

Он выходит с вышки, но не хлопает дверью, как пыталась сделать утром я. Следующие полчаса я убираю после обеда, нарочно растягивая дело, лишь бы занять руки. Остатки воды для мытья я ставлю в кастрюле на печку, чтобы не остывали, а заранее прокипяченную воду разливаю по нашим бутылкам. Потом вытираю миску насухо и возвращаю на полку. Покончив с этим, начинаю просто наводить порядок, заодно застилаю кровать. А вдруг он захочет еще поспать? Я тут же снова разбираю постель и взбиваю одеяла так, как было раньше. Что со мной вообще такое? Я снова застилаю кровать и стараюсь не обращать внимания на прочий бред, который подкидывает мне мозг.

Прошлой ночью он был прав: все сделал он. Нашел нам укрытие, воду и огонь. Пора и мне начать приносить пользу — хотя бы готовить и убирать. Эта роль дается легко. Меня ведь с детства растили так, чтобы я служила мужчинам в любой форме, какую сочтет нужной Бог или церковь. Это был мой долг, и я выполняла его с гордостью, пока не начала задаваться вопросами. Сначала вина за сомнения в вере чуть не поглотила меня целиком. Я замкнулась в себе, впала в уныние и пыталась вымолить эти мысли, но они только крепли. А потом я пошла учиться на фельдшера, познакомилась с новыми людьми, услышала новые взгляды, и некоторые из этих взглядов вдруг показались мне очень разумными.

Заглянув в щели ставен, я вижу, как Каллахан собирает приличную кучу дров. Он колет поленья топором, и даже почти скрытый снегом выглядит слишком соблазнительно для человека, который просто занимается делом. Господи. Стряхнув с себя этот похотливый дурман, я быстро надеваю все слои одежды, шнурую ботинки, выхожу в метель и начинаю таскать внутрь столько расколотых поленьев, сколько могу унести.

Оставшиеся дрова из нижнего шкафчика я складываю у печки и заполняю его свеженаколотыми. Мне приходит в голову взять одеяло и носить больше поленьев за раз, но ветер снаружи беснуется так, что я боюсь: его просто вырвет у меня из рук и унесет вниз с горы.

Когда нижний шкафчик снова полон, лишние поленья мы складываем на площадке у двери, чтобы были под рукой. Когда Каллахан решает, что дров достаточно, он относит топор к наружной двери у основания вышки — видимо, там и нашел его. Мы работаем молча и слаженно: берем поленья из постепенно тающей кучи, поднимаемся по лестнице и складываем их, пока стопка не вырастает почти до метра. Последние расколотые куски он забрасывает на площадку, а я раскладываю их рядом с остальными. Потом мы оба отбиваем снег с ботинок и штанин и только после этого заходим внутрь.

Мне и в зеркало не нужно смотреть, чтобы знать: щеки у меня пошли красными пятнами от колючего холода. У него тоже щеки румяные, но скорее от нагрузки, чем от ветра. Он раздевается до термобелья, кладет штаны на тот самый стул, где я сидела утром, и берет со стола свою бутылку с водой. Проверяет ее, замечает, что я недавно наполнила ее снова, и делает несколько больших глотков, восполняя силы после этой работы. Подняв край терморубашки, он вытирает лоб, на мгновение обнажая грудь и татуировки, которые я помню по нашим ночам вместе.