Впрочем, ничего нового. Я уже много лет толком не сплю, а эта ситуация только подливает масла в огонь постоянного раздражения и тревоги, что не отпускают ни на минуту. Мой врач уже не раз бросался словами «комплексное посттравматическое расстройство», а это, по сути, означает, что у меня мозги к черту перекошены и сделать с этим ничего нельзя... разве что не пить и не принимать ничего. Бесполезный совет. Если у меня башка сломана, разбираться с этим на трезвую я не собираюсь.

— Отлично. Может, хоть это исправит твой характер, — бросает она.

Я поворачиваю голову и вижу, как она втискивается в походные штаны и натягивает толстые носки. В печке потрескивает огонь, и она тянет к нему руки, чтобы согреться. Я комкаю под головой подушку, закрываю глаза и вздыхаю.

— Ну и язык у тебя, Прескотт. Ты это знаешь?

Я бы с радостью свалил все на нее, но, если по справедливости, от камнепада не застрахован никто. Можно быть во всеоружии, можно иметь сколько угодно опыта, но если камень или катящееся бревно решит рухнуть тебе на путь, остается только встретиться с создателем. Просто чудо, что, когда она потеряла сознание, в нее не прилетел еще один камень.

Когда она открывает дверь, комнату заливает дневной свет. Вообще-то ей повезло, что она вообще жива. И она будто ставит точку в этой мысли, с такой силой захлопывая за собой дверь, когда выходит на вышку. Ветер упирается, не давая ей закрыться, но смысл ясен и так — в этом хлопке вся ее злость. Вот в этом вся она. Входит в мою жизнь тихо, почти невинно, а уходит бурей, оставляя за собой полосу разрушений. Вошла овечкой, вышла львицей. Скотти умеет забраться мне под кожу так, как никто другой.

Через несколько минут она с грохотом возвращается. Я переворачиваюсь и вижу снег, налипший на ее штаны. Значит, там его ей до бедер. Она только вошла, а уже притащила в комнату полгоры снега.

Я сажусь.

— Скотти, ты сюда полвершины занесла. Оставляй это дерьмо снаружи, ладно?

Она вскидывает брови, моргает и разводит руками.

— Вижу, твое настроение никуда не делось... Там, между прочим, белая мгла! Площадка вся завалена, я часть снега столкнула вниз, но там полный бардак. Он липнет ко всему.

Липкий снег — значит мокрый. А мокрый снег — это куда большая задница на спуске, и риск лавин выше. Смотря как его там уложило.

— А я так мечтала увидеть свой первый настоящий снег, — бормочет она.

— Ну что, понравилась утренняя прогулка по зимней сказке?

Ее лицо вспыхивает, и я закрываю глаза. В уголке рта появляется самодовольная ухмылка. Она ходит по комнате, и я приоткрываю один глаз, наблюдая, как она стягивает верхний слой одежды. Горловина свитера растягивается, и я замечаю край синяка.

— Как плечо?

— Нормально.

— Хорошо.

Я снова закрываю глаза и засыпаю под звук поленьев, которые она складывает у огня.

Я снова там.

Снова вижу Гарретта Макомба — раздавленного, безжизненного.

А потом лицо Ксандера, когда мне пришлось сказать ему, что его отец мертв.

По протоколу нужно сообщать властям, чтобы они сами связались с родственниками. Но Ксандер должен был услышать это от человека, который знал и любил его отца. Гарретт был нашим супером, а после смерти моего отца стал мне почти как родной.

Я давлюсь словами, пытаясь утешить лучшего друга, но он стоит как каменный. Никак не реагирует. Лицо у него в копоти и грязи, а ясные глаза ищут в моих глазах надежду. Надежду на то, что я ошибся. Что все не так. Что его отец еще жив. Но мне нечего ему дать, кроме боли и самого страшного дня в его жизни.

Ксандер исчезает, и на его месте снова возникает Гарретт.

Глаза наполняются слезами, горло сжимается. Меня вот-вот накроет этой глухой паникой и ужасом. Я вдыхаю, но воздух не доходит до легких. Во рту привкус пепла. Я будто в плену, обречен переживать все заново, словно это происходит впервые. Вина, страх и ярость рвут меня изнутри. Я беспомощен. Не могу дышать, пока меня вдавливает в землю этой невыносимой тяжестью отчаяния. Сердце колотится в груди, и этот стук заполняет уши, пока не становится единственным звуком, который я слышу.

Я сплю.

Еще один кошмар, из которого не выбраться. Как бы я ни пытался пошевелиться, руки и ноги словно налиты свинцом. Они придавливают меня к месту, и я обречен проживать каждую секунду в мучительных подробностях. Я в ловушке. Парализован собственным сломанным разумом.

По телу разливается тепло, и я резко просыпаюсь. Я распахиваю глаза, и обгоревшая плоть исчезает, уступая место внутренности вышки. Рука Скотти лежит у меня на боку, а ее пальцы переплетены с моими. Впервые я могу вдохнуть. Хватаю воздух ртом, будто только что вынырнул на поверхность после того, как меня держали под водой. Грудь ходит ходуном, и я чувствую пот на лбу. Черт.

— Это не настоящее, — говорит она.