Не сводя глаз с огня, я замечаю, как он засовывает отогревшиеся ноги обратно в ботинки и натягивает куртку. Снег, что налип на нее, когда он вошел, теперь превратился в капли воды. Он открывает дверь и быстро выходит. В комнату врывается холодный воздух и тут же оседает вокруг.

Мы оба достаточно сообразительны, чтобы понимать: делить ту узкую кровать — лучший вариант. Но никто из нас пока не произнес этого вслух. Никаких вежливых разговоров в духе «спи на кровати, а я на полу» не будет. Это даже не обсуждается. Нам нужно согревать друг друга. Сейчас главное — выжить.

Пляшущие передо мной языки пламени завораживают, но с каждым морганием веки тяжелеют и начинают саднить. Не знаю, от усталости это или от грязи. Наверное, и от того, и от другого. Я вымотана до предела. Я поворачиваюсь к огню спиной и позволяю теплу прогреть термобелье, пока не становится слишком жарко. В комнате уже заметно теплее, и я наконец могу отойти от печки. Я встаю, откидываю шерстяные одеяла и забираюсь в холодную, хрустящую чистотой постель. Зубы стучат, но едва голова касается подушки, как все тело сразу утопает в матрасе.

На губах расползается улыбка.

— Вот это роскошь.

Для моих одеревеневших, ноющих мышц кровать кажется облаком. Я закрываю глаза и уже не уверена, смогу ли вообще снова их открыть. Сворачиваюсь калачиком и грею собой и себя, и одеяла вокруг.

Каллахан возвращается и с порога говорит:

— Сигнала нет.

Я притворяюсь спящей и слушаю, как он подкладывает в печь дрова и поправляет заслонку. Вскоре кровать прогибается под его весом, и он осторожно отодвигает меня к краю, устраиваясь между мной и ледяной стеной окон. Мы лежим бок о бок, как сельди в банке. От него пахнет лесом — точно так же, как тогда, в Орегоне, когда мы были вместе. Этот запах окутывает меня. Я скучала по нему.

— Прижмись ко мне, — шепчет он, и его горячее дыхание касается моей кожи. По телу мгновенно бегут мурашки. В его голосе столько нежности, что от этого больно. Я сглатываю, когда он обнимает меня за талию и притягивает к своей груди и бедрам. Тепло его тела у меня за спиной похоже на возвращение домой. И это странно, потому что дом должен быть чем-то надежным и постоянным, а он совсем не такой. Он мимолетен.

Это не объятия. Это способ не замерзнуть, и ничего больше. Но, как бы мне ни было больно, в его руках я все равно невольно расслабляюсь. Что страшного в том, чтобы притвориться всего на одну ночь... еще раз, последний раз, будто это не ради выживания? Из глаза выкатывается слеза. Когда хочется спать, такое бывает. Но эта слеза приходит вместе с болью под ребрами и комом в горле. Я никогда не думала, что снова это почувствую. По крайней мере, не рядом с Каллаханом Вудсом. Он никогда не будет моим... так почему же держит меня так, будто я принадлежу ему?



    День второй

Свет льется сквозь щели в ставнях, и я отрываю голову от подушки, не сразу понимая, почему просыпаюсь в пожарной вышке. А потом вспоминаю, что было вчера ночью. Черт.

Тихий вздох женщины, прижатой к моей груди, заставляет меня крепче сжать ее в объятиях и подтянуть ближе. Это глупо, но здесь, наверху, она не чья-то жена — она Скотти. И мы снова в Орегоне. До того, как она солгала, до того, как все полетело к черту и то, что между нами было, разлетелось на миллион осколков. Я снова опускаю щеку на подушку, закрываю глаза и уже жалею о некоторых словах, которые сказал.

Вчера ночью мы орали друг на друга. Злость, что копилась во мне все это время, рванула наружу, когда она накричала на меня после моего возвращения с водой. Господи, ну и вылазка это была. Мышцы уже ноют после того, как я продирался через чащу к мелкому горному ручью. В паре мест я всерьез сомневался, что вообще сумею вернуться. А потом, едва я переступил порог, она сорвалась и я следом. Мы сцепились как кошка с собакой. Она меня завела, и я не стал молчать. Вообще-то это не в моем характере. Мне обычно просто плевать настолько, чтобы не тратить силы на ссоры с женщинами.

А потом была еще эта история с белкой. Уголок моих губ чуть дергается в улыбке. Вчера она не собиралась спускать мне ни грамма дерьма, но вчера осталось вчера, а сегодня уже другой день.

Первым делом надо поддержать огонь. Ночью я почти не спал, все время вставал и проверял, не погасла ли печь. Уже пора подбросить еще одно полено. Осторожно я отодвигаю ее от себя и перелезаю через ее маленькое тело.

Босые ступни касаются ледяного пола, и по спине сразу пробегает холод. Присмотревшись, я замечаю, что в печи все еще теплится маленькое пламя. Интересно. Значит, за те несколько часов, что я спал, она вставала и подкинула пару поленьев. Я это ценю. Я добавляю еще дров, закрываю дверцу и прикрываю заслонку, чтобы огонь горел медленнее и нам дольше хватило запаса. Металл противно скрипит, и я морщусь, надеясь, что она пока не проснется. После такого удара по голове нужен отдых. Как можно осторожнее я снова проскальзываю к ней, стараясь ее не напугать. А потом притягиваю ее к себе только с одной целью — согреться ее теплом. За пределами этой постели, черт возьми, холод собачий.