Она быстро открывает и закрывает дверь, выкидывая дохлую тварь наружу. За моей спиной слышится, как она расстегивает молнию и шуршит в сумке, что-то там ища.

— Иди сюда и грейся, — рычу я.

Через пару секунд она присаживается рядом со мной на корточки и протягивает маленький флакон антисептика.

— Вот.

Я беру его у нее и растираю по рукам. Они все еще не слушаются, онемение уходит мучительно медленно.

— Извини за лампу, — говорю я едва слышно.

Мне совсем не хочется извиняться первым, но я все равно это делаю.

Она не отвечает, и мы просто сидим плечом к плечу перед огнем.

— Спасибо, что развел огонь.

Она расстегивает куртку и стягивает ее с себя. Кивком в мою сторону показывает, чтобы я сделал то же самое.

— Снимай все до термобелья.

— Через минуту.

Я слишком вымотан, чтобы шевелиться.

— Ботинки мокрые?

Она тянется вниз и начинает развязывать мне шнурки.

— А как, по-твоему, я нашел ручей?

Пальцы на ногах у меня онемели. Пока она возится с ботинками, я выключаю налобный фонарь. Мне не нужно видеть, насколько они бледные. Я сажусь, а она дергает ботинок, стаскивает его с ноги, потом снимает шерстяной носок. Даже в тусклом оранжевом свете печки мои ступни выглядят так, будто им место в морге. Она осторожно растирает их и подталкивает меня сесть ближе к потрескивающему огню.

— Ай, черт! — вырывается у меня, когда в пятки будто впиваются иголки.

— Неженка, — бормочет она, стягивая с себя ботинки и носки.

У нее ступни такие же бледные, только на пальцах виднеется нежно-розовый лак.

— Да это чертовски больно, — огрызаюсь я.

Она не обращает внимания и начинает стягивать свои штаны из мягкой мембранной ткани.

Я приподнимаю бровь.

— И какое еще представление ты собираешься мне устроить? — спрашиваю я, в основном чтобы ее позлить. Когда злится, она чертовски хороша.

— Ты придурок.

Я пожимаю плечами.

— Ну, я придурок, который сегодня ночью не даст тебе замерзнуть... Ты даже не представляешь, сколько женщин мечтали бы услышать от меня такое.

Она презрительно фыркает.

— Я в курсе твоих наклонностей. Не надо еще и соль на рану сыпать.

Это еще что должно значить? Я закатываю глаза и отодвигаюсь, чтобы достать аптечку, висящую сбоку на островке.

— Кстати о ранах...

Я подаю ей коробку. Она отщелкивает застежку и роется внутри, пока не находит стерильную спиртовую салфетку, потом подносит ее ко лбу, чтобы стереть засохшую кровь. Но без зеркала она пропускает половину. Я смотрю, как она мучается, пока наконец не сдаюсь.

— Дай сюда... закрой глаза.

Она слушается, и я включаю налобный фонарь, направляя свет ей на лоб. Впервые я могу как следует рассмотреть порез у линии роста волос. Засохшая кровь трескается и осыпается, пока я очищаю запекшиеся края. Рана паршивая. Ей бы, по-хорошему, наложить швы. Я складываю салфетку пополам и осторожно стираю остатки грязи у нее с лица.

— Ну как? — спрашивает она.

— Лучше. Но шрам у тебя останется заметный.

— Я не помню, как это случилось.

— Голова все еще болит? — бормочу я.

— Я выпила ибупрофен. Стало чуть полегче.

— Сотрясение? — спрашиваю я.

— Скорее всего.

Черт. Я понятия не имею, что делать при сотрясении.

— И что мне теперь делать? Не давать тебе уснуть, что ли?

Она качает головой.

— Я вполне могу поддерживать с тобой разговор...

— Спорить со мной ты вполне можешь, — поправляю я.

— Тем более. И потом, если у меня случится инсульт или начнутся судороги, ты все равно ничего не сможешь сделать.

— То есть стакан наполовину полон?



Снаружи воет ветер, а мы сидим, скорчившись, у трескучего огня. Обработав мне лоб, Кэл потратил часть нашей воды, чтобы смыть с волос слипшиеся комья грязи и крови. И это оказалось неожиданно трогательно, особенно если вспомнить, как явно я его раздражаю. Я провожу пальцами по прядям, пока оранжевые блики от печки дрожат на стенах. Мы молчим уже, наверное, минут двадцать. Он тянется к сумке и находит телефон.

— У тебя тут, на такой высоте, ловит? — спрашиваю я.

— Наверху обычно да... — Он ходит по тесной комнате. — Но здесь ничего нет.

Его пальцы скользят по экрану.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я.

— Пишу сообщение. Надеюсь, если выйду на площадку снаружи, поймаю хоть одно-два деления, и оно отправится.

— Ты кому-нибудь сказал, куда собирался?

Он не отвечает, продолжая печатать, и вскоре становится ясно, что не ответит. Я ведь тоже никому ничего не сказала. Я снова смотрю на огонь перед собой. Я наконец начинаю согреваться и больше никогда не стану принимать тепло как должное. Мне все равно, что я застряла на вершине горы с мужчиной, который меня ненавидит. Да, он разбил мое слабое сердце, но именно благодаря ему оно все еще бьется.