Он выключает налобный фонарь, и нас снова накрывает темнота, поэтому тут же включает его обратно.

— Я не могла найти спички в темноте!

— А вот застелить кровать и поиграть в хозяйку у тебя время нашлось? Великолепно! Просто отлично. Хорошо, что у тебя приоритеты расставлены как надо.

Он хватает несколько щепок и бросает их перед печкой, потом находит коробок, спрятанный в углу, и тычет им мне в лицо.

— Спички!

Потом наклоняется и поднимает ярко-зеленую длинную зажигалку.

— Зажигалка!

Я смотрела там... клянусь, я смотрела. Просто не понимала, что трогаю.

Он смотрит на меня с такой ненавистью, что меня прошибает. Он не просто зол — он меня презирает. И я не могу его за это винить после всего, через что заставила его пройти сегодня. Я сжимаю губы в тонкую линию и сдерживаю слезы, пока он кричит.



Здесь чертовски холодно. Не могу поверить, что она не развела огонь. Когда я стягиваю перчатки, на руках ни кровинки, даже на тех пальцах, которые раньше порезало тем камнем.

Ее голос становится тише, почти сходит на бормотание:

— Мы ведь замерзнем насмерть в этой башне, да?

Я со стоном выдыхаю.

— С твоим вечным нытьем — надеюсь, раньше, чем позже.

— Заткнись, это серьезно.

Я смеюсь без тени веселья.

— Сама заткнись!

Ответ так себе, но я больше не могу выносить ее упаднический настрой. Рана у нее на лбу заставляет меня прикусить язык, прежде чем сказать что-то еще. С этим надо разобраться. Наверное, она замечает, что я смотрю именно туда, потому что касается пальцами края пореза и тут же отдергивает руку.

— Я сама разберусь.

— О, не сомневаюсь, — говорю я, закатывая глаза.

Я бросаю коробок спичек перед печкой и выбираю самые тонкие щепки для растопки. Открыв маленькую дверцу, приседаю на корточки, и меня тут же встречает окоченевшая дохлая белка без глаз.

И именно в этот момент ей приходит в голову гениальная мысль поучать меня, как разжигать огонь. Меня. Пожарного. Я, черт побери, этим на жизнь зарабатываю, а она решила, что знает лучше? Тут я едва не взрываюсь. Давление взлетает до небес. Не представляю, сколько раздражения может вызывать одна женщина. Я скорее инсульт схвачу рядом с ней, чем замерзну насмерть.

Я вытаскиваю белку и швыряю на пол, пока она продолжает объяснять мне, как делать мою же работу. Медленно поворачиваю голову и смотрю на нее в упор.

— У тебя точно мозги отшибло, если ты думаешь, будто я не умею разводить огонь.

— Я просто пытаюсь помочь! — кричит она, скрестив руки на груди.

— Хочешь помочь? Вот, избавься от этого.

Я поднимаю белку и швыряю в нее, как толстенный дротик. Белка пролетает по воздуху, трепыхая хвостом, и с мягким стуком падает рядом с ней.

— Это еще что за черт?

Она наклоняется ближе, чтобы рассмотреть, потом визжит и отползает назад. Я снова поворачиваюсь к печке с короткой довольной ухмылкой, укладываю растопку и прикрываю заслонку, чтобы ветер не так сильно тянул сквозь печь, пока я пытаюсь разжечь огонь. Я с удовольствием вижу, как сухие щепки быстро занимаются и от свежего пламени начинает идти тепло.

— Придурок!

Что-то с глухим стуком врезается мне в спину.

— Только не говори, что ты сейчас швырнула в меня эту белку, — произношу я с предупреждением в голосе.

— Ты первый ее кинул.

Я разворачиваюсь на пятках, опускаюсь на одно колено и смотрю вниз. Ну конечно. Наш плоский пушистый приятель тут как тут. Я хватаю белку и трясу ею перед ней после каждой фразы.

— Я вытащил твою задницу из-под того камня. Я почти на себе затащил тебя на эту гору. Я дал тебе укрытие. Я принес тебе воду. Я развел этот чертов огонь. Я дал тебе все, Прескотт! Все! И тебе все равно мало!

Вот это, черт возьми, приятно было наконец сказать вслух.

Она плотно сжимает губы. Я задерживаю дыхание, и мы смотрим друг на друга добрых десять секунд, почти не моргая.

Наконец я нарушаю тишину.

— Я не собираюсь с тобой играть в мяч. Избавься от нее.

От последней встряски у зверька ломается шея, и голова падает на пол. Я смотрю вниз, на эту высохшую морду без глаз с оранжевыми зубами.

Ну и гадость.

У нее еще хватает наглости прикусить губу и отвернуться, пытаясь спрятать улыбку. Ей что, смешно?

— Только не смей смеяться.

— Я не смеюсь! — говорит она, но губы уже расползаются в улыбке. Она даже посмотреть на меня спокойно не может.

Я снова швыряю ей туловище, и оно падает к ее ногам. На этот раз она поднимает обе части белки и, уже поумнев, направляется к двери. Я поджимаю губы и возвращаюсь к огню. Вообще-то это и правда было смешно. Я подставляю руки к пламени, тру их друг о друга, пытаясь разогнать кровь, и вскоре кончики пальцев начинает покалывать. Я шиплю сквозь стиснутые зубы, когда боль в нервах становится сильнее.