На ощупь отыскивая рюкзак, я касаюсь пальцами парусины, потом шарю по карманам в поисках телефона. Раскрываю раскладушку, но ничего не происходит. Тогда нажимаю кнопку, чтобы загорелся экран, но он не включается. Я нащупываю кнопку питания и зажимаю ее. Ничего. Может, он замерз? Я засовываю его в лифчик и шиплю, когда холодный пластик касается кожи, а потом продолжаю искать хоть что-нибудь, что сойдет за растопку.

Я открываю еще несколько отделений, ощупывая все руками, но толку нет. Даже когда трогаю предметы пальцами, мне трудно понять, что именно я держу. Может, я уже коснулась пяти зажигалок, но мой мозг все равно не отличил бы их ни от чего другого. Я сажусь в углу у Г-образных шкафчиков и подтягиваю колени к груди. Отсутствие света играет с моими глазами, перед ними вспыхивает рябь, и голова начинает болеть еще сильнее. Мне это не нравится. Здесь мне теснее и страшнее, чем тогда, когда я была заперта под завалом.

Спустя какое-то время я уже не понимаю, как давно ушел Каллахан. Полчаса ведь уже прошло, да? А если не прошло, то ждать осталось совсем недолго. Он вот-вот вернется. В темноте каждая секунда тянется как час. Счет дает мне хоть за что-то уцепиться, вместо того чтобы тонуть в животном ужасе одиночества и брошенности.

С ним что-то случилось? Он ранен?

Он прав, я все испортила. Испортила так, что хуже некуда. Мне надо было повернуть назад раньше. Черт возьми. Я снова считаю до шестидесяти, пытаясь отсчитывать минуты. После десяти кругов начинаю ерзать. Что-то не так. Он уже должен был вернуться. А вдруг он нашел легкий путь вниз и ушел за помощью, оставив меня здесь? Тогда я могу просидеть одна еще много часов. Я вытаскиваю руки из рукавов и прижимаю их к груди. Ветер больше не выдувает из меня тепло, но холод все равно пробирает до костей. Должен же быть способ согреться.

Без света все кажется нереальным. Ползая вдоль шкафчиков, я открываю две дверцы, прежде чем нащупываю большой гладкий прямоугольник. Я уже трогала его раньше. Что это? Соберись... походная плитка. Рядом стоят изогнутые баллоны с пропаном. Снаружи ведь еще должен быть хоть какой-то свет, правда? На четвереньках я добираюсь до двери и поворачиваю ручку. Дверь распахивается, и внутрь сразу влетают мелкие колючие снежинки. За порогом — сплошная черная пустота, только ледяной воздух хлещет по каждому открытому участку кожи. Я наваливаюсь на дверь, чтобы закрыть ее.

Все плохо. Очень плохо.

Опустившись на доски, я отползаю на прежнее место и снова шарю руками в поисках плитки и баллонов. Может, спички лежат внутри. После нескольких попыток я понимаю, как поднять крышку, и провожу пальцами по верху, по бокам, по всем жирным щелям. Спичек нет. Я продолжаю двигаться вдоль шкафчиков, обыскивая все на ощупь. Никогда в жизни я так сильно не мечтала о зажигалке. У меня есть все, чтобы поддерживать огонь, но без первой искры это бесполезно.

С этой травмой головы кто вообще знает, сколько прошло времени. Может, не тридцать минут, а только пятнадцать? Считай снова. Я досчитываю до шестисот — еще десять минут. Потом еще десять. Тридцать минут точно уже прошли. Я ведь столько насчитала. Да? Я ничего не пропустила? Наверняка пропустила.

А вдруг он сорвался с уступа? А вдруг ему нужна помощь?

Я до ужаса беспомощна. — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста...

Я утыкаюсь лицом в ладони и медленно дышу. Пока он не вернется, я все равно не усну. А если он вообще не вернется? Если наступит утро, а его все нет? Если он погибнет, пытаясь спасти нас, я никогда себе этого не прощу. Стряхнув тревогу, я убираю за уши выбившиеся пряди и чувствую на волосах засохшую, свалявшуюся кровь.

— Он вернется. Должен вернуться.

Счет — единственное, что я могу делать. От него нет толку, но он хоть немного удерживает мои мысли от окончательного срыва. Когда я дохожу до четырехсот тридцати трех из шестисот, дверь распахивается от ветра, и свет взрывает тьму, в которую я пялилась черт знает сколько времени.

— Боже мой!

Облегчение, которое накрывает меня, так сильно, что тут же оборачивается бессмысленной яростью. Я хмурюсь и кричу на него. В этом нет никакой логики, но сейчас я уже не в состоянии мыслить здраво.

— Ты сказал, что вернешься через полчаса! Какого черта тебя так долго не было?!

Каллахан с шумом опускает огромный контейнер с водой на пол и отпихивает его в сторону ботинком. Потом захлопывает дверь и поворачивается ко мне. Свет его налобного фонаря бьет в глаза, и я заслоняюсь рукой, глядя в пол. Я слишком долго сидела в темноте и не хочу закрывать глаза.

— Ты сейчас серьезно? Дай мне хотя бы рюкзак снять, прежде чем ты окончательно свихнешься. Господи Иисусе!

Он тяжело дышит, когда отстегивает ремни на груди и бедрах и позволяет рюкзаку соскользнуть с плеч.

Он указывает раскрытой ладонью на двадцать литров воды.

— Видишь это? Да пожалуйста, блядь! — орет он в ответ.

— Я не знала, где ты!

— Ручей занесло снегом, и мне пришлось спускаться ниже, пока я его не нашел.

Вот как.

— Господи, ну и штучка же ты, — бормочет он, раздраженно качая головой.

Кэл разворачивается и указывает на печку.

— Ты даже огонь не разожгла?! Чем ты вообще занималась все это время?