Подойдя к лестнице, я толкаю Скотти впереди себя, и стук наших ботинок едва слышен за ревом ветра, но любой другой звук, кроме этого бесконечного воя, уже кажется благословением. Добравшись до площадки, я отстегиваю ремни на груди, опускаюсь на колено, сбрасываю рюкзак и расстегиваю боковой карман в поисках ключей. Пальцы у меня окоченели до чертиков, пока я перебираю связку. Надо было взять еще одну запасную пару перчаток. Наконец я узнаю нужный ключ, поднимаюсь, вставляю его в замок и с силой поворачиваю, чтобы открыть дверь. Как только замок щелкает, ветер так рвет дверь на себя, что она едва не слетает с петель, а по комнате разлетаются бумаги.

Скотти юркает через порог, а следом за ней в башню врывается ледяной воздух, хлещущий нас в спины. Я наваливаюсь плечом на дверь, не давая ветру пролезть внутрь. Приходится приложить силу, но в конце концов замок защелкивается.

— Черт!

Стоит мне закрыть дверь, как остатки дневного света почти исчезают, и я вытаскиваю телефон, включая фонарик, чтобы найти лампу.

Как только луч цепляет одну, я хватаю ее с полки у двери и включаю. Теплый свет тускло озаряет помещение. Тени пляшут по стенам, пока я несу лампу к пожарному пеленгатору Осборна, стоящему на столе в центре комнаты. За каждым предметом и в каждом углу сгущается темнота, и от этого все вокруг кажется еще тревожнее. Я усмехаюсь, заметив у черной печки поленницу.

Вот же черт. Похоже, мы все-таки не сдохнем.

Под крышей стало тише, хотя и ненамного. И это первый раз за последний час, когда я вообще чувствую тепло собственного тела, а ветер тут же не сдирает его с меня. Кто знает, сколько сил я уже сжег, пытаясь ему противостоять. Я достаю из рюкзака протеиновый батончик и один бросаю Скотти.

— Съешь.

Окоченевшие пальцы не могут разорвать обертку, и я пускаю в ход зубы. Батончик твердый как камень, будто его держали в морозилке, но я упрямо жую и заглатываю его.

Она стягивает перчатки и осторожно начинает открывать свой. Перед тем как откусить, она замирает.

— А еду не надо экономить? Может, мне оставить часть на потом?

Я делаю несколько больших глотков воды, глубоко вдыхаю и качаю головой.

— Съешь все.

Потом протягиваю ей воду. А теперь пора решать. Свет уходит слишком быстро, и, если мы хотим выжить, нам нужна еще вода. Я не могу быть уверен, что эта буря скоро пойдет на спад, а не станет еще хуже.

Подойдя к небольшому шкафчику, я начинаю распахивать дверцы и рыться внутри. Нахожу пару фляг, но мне нужно не это. Мне нужен мягкий контейнер. Взгляд цепляется за сложенный прозрачный пластик, и я тут же хватаю сплющенный резервуар на двадцать литров.

Вот это удача.

— Подай мне очки, — говорю я. — Пойду за водой.

Она протягивает мне бутылку.

— Нет, милая, нам нужна вода, которой хватит дольше, чем на ближайшие сутки.

Я протягиваю раскрытую ладонь, показывая, чтобы она отдала мне очки.

— Сейчас? — В ее голосе отчетливо слышна паника. Она снимает очки с головы, и на лбу, и на переносице остается красный след, скрывающий веснушки под ожогом от ветра. — Тебе нужно идти прямо сейчас?!

— Если мы хотим выжить, да. Кинь мне свою бутылку.

Она находит рюкзак и дрожащими руками вытаскивает его, все еще не унимаясь:

— А разве нельзя просто растопить снег?

Что?

Я поворачиваю голову набок, а потом вспоминаю, что она из тех мест, где, скорее всего, и снега-то почти не бывает — от силы пара сантиметров за раз, да и то не всегда. Для нее снег, наверное, просто диковинка, что-то для забавы, легкая игра, а не то, с чем люди живут месяцами.

— Ты знаешь, сколько снега нужно, чтобы получить кружку воды?

Я подтягиваю ремешок снежных очков и закрепляю их на лице.

— Нет...

— До черта много. Мы спалим все топливо и все дрова, пока натопим себе достаточно для питья. Если у нас сразу будет вода, нам станет куда легче.

Я беру ее бутылку и доливаю, но не отдаю ей все, что у меня осталось. Так, если я не вернусь, она не останется совсем без помощи.

— А где ты собираешься найти воду?

— Тут недалеко есть ручей, меньше полутора километров. Мне нужно добраться до него, пока он не замерз.

Я опускаюсь на пол перед рюкзаком и выбрасываю все лишнее. Чем меньше вес, тем лучше. Вода и без того тяжелая. Достав налобный фонарь, натягиваю его поверх шапки, потом убираю в рюкзак пустые фляги. Включаю фонарь, чтобы проверить. Скотти щурится и заслоняет глаза от яркого света, и я тут же его выключаю. Если пойду быстро, доберусь до ручья до темноты, но обратно без света не вернуться. На всякий случай я прихватываю с полки еще и фонарик, засовываю его в рюкзак вместе с упаковкой батареек, которая лежит рядом. Без источника света там я ослепну. Лампа останется Скотти.

— А вода не будет грязной?

— Мы ее прокипятим.

Я застегиваю рюкзак, встаю, закидываю его на плечо, потом забираю перчатки, которые она одолжила, и засовываю в них руки. Они до сих пор теплые от грелок. Просто чудо.

— Я вернусь через полчаса. Не выходи.

Я указываю пальцем в пол.

— Клянусь богом, Скотти, если ты хоть шаг сделаешь из этой башни, я тебе задницу надеру. И это не шутка.

Она смотрит на меня во все глаза. Подхватив контейнер, я иду к двери.

— Подожди, но...

— Прескотт. Я вернусь через полчаса.

Я открываю дверь и, борясь с ветром, захлопываю ее за собой. На споры нет времени.