Он открывает еще один шкафчик, внутри — манекены для сердечно-легочной реанимации и прочие учебные материалы. На пол вываливается запечатанный пакет с одним из лиц Энни для тренировки реанимации — будто закуска Ганнибала Лектера. Энни, ты как там? Я заталкиваю его обратно и захлопываю дверцу, потом иду за Мэттью через еще один проем, который выводит в просторную комнату с окнами вдоль одной из наружных стен. В центре стоят настольный футбол и стол для пинг-понга. У другой стены — телевизор и кожаный диван, явно видавший лучшие времена.

— Комната отдыха.

— Неплохо.

— Некоторые из ребят к этим играм относятся очень серьезно.

Он показывает на стену с двумя большими белыми досками: на одной турнирная сетка по настольному футболу, на другой — счет по пинг-понгу.

— Нет, я до такого уровня не дотягиваю. По крайней мере, уже нет. А ведь в колледже могла стать профессионалом, но, ну знаешь...

Я заканчиваю шутку мечтательным вздохом.

— Травма? — спрашивает он, подыгрывая мне.

— Не-а, не выдержала давления. Болельщики, женщины, деньги... Все это стало слишком. Так что я, разумеется, пошла в фельдшеры.

— Логичный путь.

Мэтт смеется, и я улыбаюсь. Ну хоть какое-то чувство юмора у моего нового напарника есть. На прошлой работе такое бы точно не прошло.

— Думаю, ты здесь хорошо впишешься. Лорел и Пит сейчас на выезде, но, когда вернутся, я вас познакомлю.

— Отлично. Буду рада с ними познакомиться.

Свободное время я трачу на то, чтобы изучить машину и сумку, запоминая, где лежат расходники и снаряжение. В каждой части и в каждой машине все устроено по-своему, и я хочу убедиться, что не запорю этот шанс.

— Это скорая двадцать три, следуем к вам с мужчиной, пятьдесят четыре года, упал с крыши примерно с высоты четырех с половиной метров. По шкале комы Глазго показатели в норме. Деформация левого запястья, активного кровотечения нет. При осмотре других повреждений не выявлено.

Я бросаю взгляд на тыльную сторону ладони в перчатке, где маркером записаны показатели.

— Давление сто двадцать на семьдесят, пульс семьдесят девять, дыхание восемнадцать, кислород девяносто восемь. Шейный воротник наложен. Прибудем через семь минут.

После того как пациента оформляют, я передаю информацию дежурной медсестре в приемном покое. И тут в кармане вибрирует телефон, принося с собой крошечную вспышку радости. Я не достаю его, чтобы не расплыться в улыбке, пока рассказываю медсестре про сломанное запястье ее пациента. Этот номер знают немногие: мой арендодатель, работа и Кэл.

Кэл-лжец, как он сам записал себя у меня в телефоне. Для мужчины, которому явно за тридцать, в нем многовато манер самоуверенного бабника, но от его наглости и внешности у меня все равно порхают бабочки в животе. Он чертовски хорош собой. Щетина, точеная челюсть, светло-карие глаза и неотразимая улыбка, от которой я вспыхнула. Выглядит как герой из дешевой мечты про лесоруба. А еще именно он заставил меня впервые за долгое время по-настоящему рассмеяться. С ним было легко говорить, и за те короткие минуты рядом с ним я совсем забыла обо всем, от чего сбежала. Я не тревожилась, не была настороже. Я просто была Прескотт Тиммонс, человеком, который живет здесь и сейчас.

— Готова? — спрашивает Мэтт, когда мы заканчиваем в приемном покое.

Я киваю, стягиваю перчатки и по дороге к выходу бросаю их в мусорное ведро. Достаю телефон из кармана и улыбаюсь, увидев его имя на экране.

Кэл-лжец: Привет, ты.

Я: Привет.

Кэл-лжец: Ты сейчас где?

Я: В больнице. А что?

Кэл-лжец: Все в порядке?

Я: Да, просто на работе.

Мы проходим через раздвижные двери. Мы с Мэттом возвращаемся в машину и пристегиваемся. Он берет рацию и сообщает диспетчеру, что мы едем обратно в часть. Пока он ведет, я принимаюсь оформлять карту пациента. Программа у них немного отличается от той, к которой я привыкла, так что мне полезно потренироваться.

Кэл-лжец: А, так ты работаешь в медицине.

Я на секунду замираю, прежде чем ответить. Стоит мне сказать, что я фельдшер, как на меня тут же сыплется град вопросов: «Что самое ужасное ты видела?» или «У тебя кто-нибудь умирал на смене?» Да и этого парня я почти не знаю. Но, строго говоря, это действительно медицина.

Я: Да. А ты кем работаешь?

Кэл-лжец: Я дрессировщик дельфинов.

Я закатываю глаза. Надо отдать ему должное: образу он верен до конца.

...

Кэл-лжец: Тяжелая публика. Я работаю в лесной службе.

Это объясняет полосы загара, которые я заметила в тот вечер.

Я: Лесоруб?

Кэл-лжец: Иногда ощущается именно так.

Я: Значит, на работе у тебя сегодня затишье.

Кэл-лжец: Да нет, дел хватает. Просто я думал о тебе, вот и...

Я: Это тоже ложь?

Кэл-лжец: Нет. А вот это — да… Надеюсь, остаток дня у тебя будет просто ужасный, Скотти.

Уголок моих губ приподнимается, и я качаю головой.

Я: Спасибо. Надеюсь, у тебя он будет еще хуже.