Я опустился на стул. Она налила мне чашку принесенного кофе, вложила ее в мои руки и придвинула стул напротив. Несколько мгновений Эгги просто позволяла мне сидеть, обхватив ладонями теплую чашку, и пытаться перевести дух.

— А теперь послушай меня внимательно, — произнесла она. — Все наладится.

Она протянула руку и легонько похлопала меня по тыльной стороне ладони.

— Ты действовал за спиной у этой девушки. За спиной у всей ее семьи. Какими бы благими ни были твои намерения, а я знаю, что ты хотел как лучше, ты лишил их права самостоятельно принять решение. Ты все решил за них. В одиночку. Тайком. Именно это ее и ранило. Не грант, а секреты.

— Я знаю, — выдавил я убитым голосом.

— Знаю, что знаешь. А потому…

Она откинулась на спинку стула и скрестила руки на груди. В ней вдруг появилась уверенная деловитость генерала, который уже оценил масштаб разрушений и теперь приступил к разработке плана.

— Мы с Беккой сошлись во мнении. Телефонным звонком ты ничего не исправишь. Милой записочкой и запеканкой тоже. Ты действовал у нее за спиной, никому ничего не говоря, а теперь тебе придется обратиться к ней при всех. Открыто, вслух, чтобы и она, и весь город увидели, как ты это делаешь.

Ее глаза решительно сверкнули.

— Тебе придется совершить что-то грандиозное, Мэтт. Нечто такое, на что тебе будет ужасно трудно решиться. Раз в десять масштабнее всего, на что обычно готов пойти такой мужчина, как ты. Такова цена. Сейчас только этим ты сможешь до нее достучаться.

Я опустил взгляд на чашку. Кофе в моих руках наконец перестал колыхаться. Перед глазами возникли сцена, микрофон и целый город, который однажды уже видел, как я перестал прятаться.

— Кажется, у меня есть одна идея, — произнес я.

— Разумеется, есть.

Эгги поднялась, поцеловала меня в макушку и забрала со стойки свой термос.

— Съешь хлеб. Тебе понадобятся силы.

Она уже дошла до двери, когда обернулась.

— Увидимся сегодня вечером на Осеннем балу.

И ушла.

Дом погрузился в тишину. Остались только я, завернутая в фольгу буханка хлеба и план, для осуществления которого мне потребуется куда больше мужества, чем за все годы службы.

Но осуществлять задуманное я собирался вечером, на глазах у всего города. А кое-что не могло ждать до появления зрителей. Ведь события вполне могли сложиться так, что Элизабет узнает об одобрении гранта от кого-то другого, и этого я допустить не мог.

Поэтому я отправился на ферму заранее, еще до начала бала.

Всю дорогу я мысленно перебирал варианты предстоящего разговора и один за другим их отвергал. «Элизабет, позволь мне объяснить». «Элизабет, я понимаю, что натворил». Ни один не годился, потому что никакие слова не могли отменить случившегося. За свою жизнь я не раз оказывался в сложных ситуациях, заранее продумывая каждый шаг, но теперь впервые направлялся навстречу трудному разговору, совершенно не представляя, что делать.

Я не знал, захочет ли она со мной разговаривать. Не знал даже, согласится ли на меня посмотреть. Я сотню раз прокрутил в голове возможные варианты. Она откажется выходить. Или выйдет, и все окажется еще хуже. Выслушает меня, но мои слова ничего не изменят. Я разрушил единственное, что больше всего на свете хотел сохранить, и никаким служебным рапортом этого уже не исправить.

Каждый из этих сценариев ложился камнем на сердце. Руки на руле заметно дрожали. За пятнадцать лет службы подобного со мной не случалось ни на одном вызове.

И все же под грузом этих мыслей теплилась крохотная, упрямая надежда, которая никак не желала угасать, сколько бы я ни призывал себя взглянуть правде в глаза. Надежда на то, что Элизабет позволит мне высказаться. Что дверь еще не захлопнулась окончательно и существует хотя бы один вариант развития событий, при котором сегодня вечером я сумею вернуться в ее жизнь.

Еще за воротами я услышал доносившиеся со стороны амбара первые звуки подготовки к празднику. Джун короткими отрывистыми фразами проверяла микрофон:

— Раз, раз. Эта штука вообще работает?

На фоне сгущавшихся сумерек одна за другой загорались гирлянды, протянувшиеся длинной неровной цепочкой.

Фермерский дом стоял чуть выше остальных построек, на небольшом возвышении. Вдоль его фасада тянулась широкая веранда. Я припарковался подальше от праздничной суеты и направился к дому пешком.

При виде освещенного огнями дома мне одновременно стало и больнее, и легче. Ведь именно здесь находилось все, чего я так отчаянно желал. Гирлянды, амбар, крышу которого я помогал чинить, веранда, шумная, любящая семья, которая наверняка сейчас хлопотала где-то поблизости… Я хотел стать частью всего этого. А Элизабет была единственной, кто мог впустить меня в их мир. И я собственными руками захлопнул перед собой эту дверь.

Стоя в сгущавшихся сумерках, я с такой невыносимой силой желал вернуть ее, что тоска превратилась почти в физическую боль, тянущую где-то под ребрами.