Теперь я плакала. Так же беззвучно, содрогаясь всем телом, как совсем недавно плакала в одиночестве в амбаре. Только на этот раз никто не делал вид, будто не замечает моих слез, а мама лишь крепче обнимала меня, даже не думая отпускать. Через мгновение я почувствовала, как мне на спину легла бабушкина ладонь — сухая, легкая, с такой тонкой, старческой кожей. Затем бабушка поднялась со стула, обошла стол, уже не так проворно, как прежде, и присоединилась к нашим объятиям. Она прижалась к нам, обхватив обеих руками, и мы обнялись так крепко, что уже невозможно было понять, где заканчивалась одна из нас и начиналась другая.

Никто не сказал, что все будет хорошо. Потому что хорошо не было. Пока еще нет, и до этого было очень далеко. Но мы долго стояли посреди кухни, крепко обнимая друг друга, среди остатков самого прекрасного ужина, который пытались устроить в этом доме за последние несколько лет. И впервые за столько времени, что никто из нас, наверное, уже и не вспомнил бы сколько, в этот вечер ни одна из нас не осталась со своими бедами наедине. Что бы ни ждало нас впереди — разбирательства с банком, Бал урожая и все, в чем мне еще предстояло разобраться в отношениях с мужчиной, который уже уехал куда-то в темноту, — отныне мы будем справляться со всем так, как следовало поступать с самого начала. Вместе. Три пары рук, на которые мы наконец-то сможем поровну разделить тяжесть одной общей ноши.

Глава 32

Мэтт

Я проснулся на диване у Бекки с затекшей шеей. Сквозь жалюзи пробивался серый утренний свет, по которому сразу понимаешь, что уже позже, чем кажется, но вставать все равно еще слишком рано. Первые несколько секунд я не мог вспомнить, почему оказался здесь, а не в собственной постели, но затем память вернулась, обрушив на меня события минувшей ночи, словно рухнувшая под тяжестью содержимого полка.

Вскоре появился Леви, приехавший прямиком из участка. В одной руке он держал картонную подставку со стаканчиками кофе, а на двух пальцах другой болтался пакет из кафе «У Вайолет».

— Проснулся, — заметил он таким тоном, словно еще не решил, хорошая это новость или плохая.

— Смотря что считать пробуждением.

— Сидишь, а не лежишь. Уже неплохо.

Он поставил пакет на стойку и принялся доставать из него маффины. Через минуту из спальни появилась Бекка в одной из его старых рубашек и, не произнеся ни слова, потянулась мимо нас обоих за кофе. Судя по всему, она проснулась раньше нас, просто до сих пор не видела смысла вставать.

— Выглядишь ужасно, — сообщила она, усаживаясь напротив меня за маленьким столом.

— Спасибо.

— Я же любя. У тебя такой вид, будто ты все утро репетировал разговор с потолком.

Она неторопливо сняла бумажную обертку с маффина, словно новый день еще не успел предъявить ей никаких требований.

— Ты сегодня вечером пойдешь?

— Не уверен, что меня туда еще приглашают.

Леви прислонился к стойке и скрестил руки на груди. В его движениях чувствовалась та особая невозмутимость, которую приобретаешь, проведя достаточно ночных смен и насмотревшись на худшие моменты в жизни других людей.

— Никто тебя не выгонял. Ты по-прежнему участник конкурса. А значит, формально все еще ее…

— Не надо, — предупредил я.

— …кавалер, — все равно закончил он с ухмылкой.

Бекка даже головы не подняла, лишь слегка пнула его под столом. Привычный супружеский жест, который не означал ни согласия, ни возражения.

— Вот что мне известно, — начала Бекка. — Ты совершил нечто одновременно глупое и благородное, что, надо признать, вполне в твоем духе. И я знаю, что случившееся настолько тебя подкосило, что ты оказался на моем диване вместо собственной постели.

Она говорила мягко, без малейшего упрека, и именно поэтому ее слова задевали куда сильнее, чем любые крики.

— Так что нет, сегодня вечером ты не станешь прятаться только потому, что так проще. Ты всю жизнь приходил на помощь другим и никогда никого не подводил. Неужели именно сегодня, когда это важнее всего, ты впервые решишь не прийти?

— Я не собираюсь прятаться. Просто пытаюсь понять, что вообще ей скажу.

— Вот и разбирайся с этим сегодня вечером, стоя перед всем городом, а не в одиночестве на моем диване.

Она подвинула ко мне маффин, словно заодно сомневалась в моей способности самостоятельно позаботиться о собственном питании.

— Ты хочешь извиниться тихонько. Подкараулить ее где-нибудь у стола с пуншем, произнести нужные слова так, чтобы никто, кроме нее, не услышал, и надеяться, что они подействуют. Мэтт, я не раз наблюдала, как ты превращаешь собственные чувства в целую систему папок и документов, лишь бы не позволить себе их испытать. И не думай, будто я не замечаю, что ты опять занимаешься тем же самым.

Для убедительности она постучала пальцем по столу.