— Ну да, но ты же знаешь, как это бывает: потолок зарплат, перетасовка состава. Ты просил своего агента добиваться повышения? Новых условий? Может, поэтому переговоры и затягиваются.

Я покрутил головой, изумленно уставившись на нее:

— Ты с ума сошла?

Ее глаза сузились, а брови сошлись к переносице, будто я лично оскорбил ее логику:

— А почему это должно быть безумием?

— Я тридцатилетний игрок, которого выбрали на драфте поздно и который не то чтобы бьет какие-то рекорды. Я не в том положении, чтобы требовать какую-то херню.

То есть я не был ужасен. Мои результативные передачи были выше среднего, но я не был вундеркиндом вроде Андерсона или Салливана. И никогда им не стал бы, да меня это и устраивало.

— Хм.

— Что «хм»? — Я уже начал жалеть о том, что вообще открыл рот. Возможно, я все-таки был не готов к трезвой оценке реальности.

— Я думала, в тебе больше спортивной злости. — Она пожала плечами, будто не пробивала своими словами дыры в моей груди. Будто ее замечание не ударило по моей и без того глубокой, инфицированной ране.

Все то время с момента драфта я только и делал, что боролся.

Боролся за шанс.

Боролся за то, чтобы не отставать от остальных партнеров по команде.

Я все еще цеплялся за те немногие силы, что у меня оставались, ради очередного шанса остаться в Чикаго, а она смела намекать, будто это не так?

— О чем бы ты там ни думала, ты ошибаешься, — пробормотал я, швырнув на стол несколько двадцатидолларовых купюр, прежде чем подняться на ноги.

Показывать Оливии трещины в своей жизни было не тем оружием, которое я хотел бы дать ей в руки.

Убегать — вот что у меня получалось лучше всего.

Я думал, она согласится. Но мне следовало соображать лучше и не надеяться, что она не станет со мной спорить. Я и забыл, что это был ее любимый способ пытать меня.

Она не пропустила ни секунды и быстро пошла за мной.

— Ты боишься.

Выйдя на улицу, я выдавил смех, как долбаный клоун. Он звучал как хохот человека, делающего вид, будто он не разваливается на части. Это был тот тип смеха, которым я овладел в совершенстве, потому что показать людям происходящее внутри было последним, на что я бы пошел. Это разрушило бы то, каким меня видят окружающие. Я бы потерял абсолютно всех своих друзей, узнай они, кто я на самом деле.

А этой разбитой души я бы уже не пережил.

— Ты вообще меня знаешь, Оливия? Я самый уверенный в себе парень из всех, кого ты знаешь.

Она схватила меня за руку и развернула к себе лицом:

— Завязывай с этой херней.

Я совершил глупую ошибку, встретившись с ней взглядом. То, как ее взор прожигал меня — будто она видела насквозь и ухмылку, и тот груз, что я тащил за собой, — обжигало. Это палило меня так, словно я стоял слишком близко к свету, грозившему разоблачить каждую ложь, которую я когда-либо произносил.

— Тебе нужно прекратить так себя истязать.

Я закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать раздражение:

— О чем ты вообще? Если уж на то пошло, я стараюсь недостаточно.

— Ты забываешь, что мы живем вместе. Когда мы не на работе, ты практически обитаешь в спортзале. Словно если ты будешь пахать усерднее и убьешь себя в процессе, этого, может, наконец станет достаточно. — На ее лице отразилось недоверие, когда она медленно качнула головой: — Ты в профессиональном спорте достаточно долго, чтобы понимать: это так не работает. Должен быть баланс.

Воздух между нами затрещал от напряжения. Звуки ночной жизни города заполнили тишину — пьяный хохот, доносившийся из соседних баров, редкие гудки машин.

Во рту появился горький, пепельный привкус от осознания того, что, пусть мы и не могли находиться в одной комнате, чтобы это не превратилось в словесную дуэль, она оставалась единственным человеком, который меня знал. Она с легкостью видела мои трещины, будто сама тащила груз собственных ран и узнавала эти признаки. Но это было невозможно. Оливия не принадлежала к тем женщинам, которые позволяют жизни себя ломать. Я всегда восхищался ее стойкостью. Когда жизнь пыталась сбить ее с ног, она давала еще более жесткий отпор. Она бросала вызов чему и кому угодно, лишь бы оставаться верной себе.

Но это было тогда.

Болезненная правда заключалась в том, что я понятия не имел, кем она была теперь.

— Как хорошо, что ты меня знаешь. Значит, мы можем закончить этот бесполезный разговор, — пробормотал я, уже отворачиваясь.

В своей неизменной манере Оливия не закончила со мной. Она снова схватила меня за руку и шагнула прямо ко мне. Ее взгляд был достаточно тяжелым, чтобы заставить меня замереть на месте.

Она сделала шаг назад и провела пальцами по длинным прядям блестящих черных волос.

— Я знаю тебя достаточно долго, чтобы понимать: ты не остановишься. — Она вздохнула, и в ее взгляде мелькнуло колебание. — Так что… я рядом. Тебе не обязательно проходить через это в одиночку.