Не следовало удивляться тому, что она читала мои мысли. Она видела каждую комбинацию в тренировочном лагере, поскольку присутствовала на каждой тренировке и лично встречалась с каждым спортсменом.

И хотя я знал, что она из лучших побуждений, я был, блядь, взбешен. Меньше всего мне хотелось взывать с ней к разуму.

Мой смех оставил во рту горький привкус:

— У меня на столе все еще нет предложения о продлении контракта, меня двигают, чтобы освободить место для свежего таланта — который, к слову, редкий конченый мудак, — а ты давай, продолжай рассказывать мне, что в этом нет ничего страшного.

Я не мог заставить себя пожалеть о грубости. Раздражение задушило меня. Злость питала эти разрастающиеся сомнения, от которых я смертельно устал. Было паршиво от того, как эти чувства проникали в мой мозг и сердце, и я ничего не мог сделать, чтобы от них укрыться.

Ее ноздри раздулись, и септум блеснул в ярком свете ледовой арены:

— Вытащи голову из задницы и возьми себя в руки, Уэсли. Ты зашел слишком далеко, чтобы сдаваться.

О, вот это замечание окончательно вывело меня из себя.

— Я не сдаюсь! — я повысил голос.

Ее смешок вышел недоверчивым, граничащим с издевкой:

— Со своего места я что-то не вижу, чтобы ты боролся.

В этом вся Оливия — только она умела с хирургической точностью давить на больные мозоли.

— Вали отсюда к чертовой матери, пока я не наговорил того, о чем пожалею. — Мой голос звучал натянуто и предельно жестко. Слова отдавали дымом, едким и удушливым.

Я висел на волоске. Еще один толчок, и я сорвусь на первого попавшегося человека.

Оливия положила ладонь на защитные щитки, и в моем обессиленном состоянии я почти пожалел, что на мне вся эта экипировка. Несмотря на то что я был на нее взбешен, во мне вспыхнуло дикое желание ощутить тепло ее кожи. Одна эта мысль была диким бредом, от которого я хотел дергаться в сторону, но она стояла передо мной, отчетливая как день.

— У тебя еще есть время проявить себя. Но изматывать свое тело — не выход. — Ее тон прозвучал странно мягко. — Просто… поверь мне. Хорошо?

Странная нежность коснулась моей груди. Ее слова легли как шерстяное одеяло в холодную ночь, даря тепло и уют.

Это было, черт, недопустимо, и с этим пора было кончать.

Я сморщил нос от отвращения:

— Меня пугает, когда ты со мной милая.

— Не привыкай, — отрезала она.

— Даже не думал. — Я подался вперед и уперся локтями в бедра. — Но с чего это ты вдруг ко мне мила? — Я наигранно ахнул: — Ты что, раскисла, а?

Она ударила меня по руке, но я едва это почувствовал:

— Ты забываешь, что мне кое-что от тебя нужно, — отшутилась она.

Уголки моих губ расползлись в искренней улыбке:

— Ах, точно. Научить тебя быть бабником или вроде того.

— Ага, — небрежно отозвалась она.

Я ухмыльнулся:

— Нуждаться во мне больно, да?

— Если ты продолжишь злорадствовать, даже не сказав «да», я попрошу Паркера научить меня его пикаперским штучкам.

Внезапная вспышка раздражения прожгла меня насквозь, быстрая как молния. Моя грудь расширилась на долгом выдохе, прежде чем я ответил:

— Ни за что.

Только через мой труп. Мысль о том, что кто-то другой будет проводить с ней время и чему-то ее учить, злила меня до безумия по абсолютно непонятным причинам.

— Уверена, он будет только рад. — Она продолжала говорить с таким видом, будто не обращала никакого внимания на мои слова. — И он не будет выносить мне мозг в процессе.

Я решительно покрутил головой:

— Я не позволю.

Она вскинула бровь:

— Это значит, что ты в деле?

Черт.

Я запустил пальцы в мокрые от пота волосы и вздохнул:

— Ты правда этого хочешь?

Она кивнула без тени сомнений.

— Почему? — Любопытство взяло надо мной верх.

— А имеет значение?

Полагаю, нет. Но это не значит, что мне было менее любопытно.

— Я не хочу, чтобы между нами появилась неловкость.

Она закатила глаза и отставила мизинец:

— Клятва на мизинчиках, что я не устрою странностей, заставит тебя чувствовать себя лучше?

— Вообще-то да. — Я сцепил наши пальцы на короткую секунду.

— Прелестно, — выдавила она сухой смешок. — Теперь мы заключаем сделки, как двенадцатилетние.

— Клятвы на мизинчиках — это серьезное дело, — произнес я, поведя бровью.

Она издала смешок, лишенный веселья:

— Не могу поверить, что ты говоришь это с таким видом, будто никогда их не нарушал.

— Только не снова, — застонал я.

Она подалась ближе с лукавой ухмылкой. Она находилась достаточно близко, чтобы мои глаза могли сосчитать каждую веснушку, рассыпанную по ее лицу. Рука дернулась от желания провести по ним подушечками пальцев. Я сжал ладонь в кулак, пока она не онемела. Я ни за что не собирался делать глупостей вроде прикосновений к Оливии.

— Больно, когда я права, да? — с издевкой спросила она.

— Ты же понимаешь, что тебе придется убавить этот пыл, когда я начну тебя учить?

Она коротко фыркнула: