Эли улыбнулась ей, а затем перевела взгляд на меня и скрестила руки на груди, сделав серьезное лицо:

— Проследи, чтобы она добралась до дома в безопасности. И без твоих глупостей.

Я вскинул бровь:

— К твоему сведению, она моя соседка по квартире. К тому же я безупречный джентльмен.

— Он бы не посмел. Он знает, что я переломаю ему пальцы, если он хоть попробует что-то выкинуть, — бросила Оливия через плечо, толкая дверь на улицу.

Я уставился на выход, где она исчезла, чувствуя смесь веселья и досады. Я скучал по этой Оливии. По той, в чьих голосе и поступках всегда звучала непреклонность.

Но больше всего мне нравилось то, как рядом с ней моя грудь наполнялась легкостью, а голова становилась ясной — словно любая мысль, пытавшаяся утянуть меня на дно, испарялась без следа, стоило ей оказаться поблизости.

— Все, кто говорят, что пицца на толстом тесте — это визитная карточка Чикаго, могут идти на хер, — прокомментировала Оливия с полным ртом пиццы на тонком хрустящем тесте с мясной начинкой в таверн-стиле.

Я откинулся на спинку стула и сделал глоток воды, наблюдая, как она уплетает очередной кусок.

Из всех вариантов того, как мог пройти этот вечер, подобного сценария в списке не было. Но я не мог сильно жаловаться. Ее компания странным образом пришлась к месту.

— Если бы тебе пришлось выбирать, — я жестом указал на разнообразие пицц между нами, — нью-йоркский кусок за один доллар или чикагская на тонком тесте?

Она продолжала жевать, и то, как при этом сузились ее глаза, когда она погрузилась в глубокие размышления, было смехотворно милым.

— Ничто не сравнится с пиццей за доллар. Извини.

Я недоверчиво покрутил головой:

— Тебе везет, что отсюда не вышвыривают за богохульство.

Она ухмыльнулась и стащила еще кусок с моего подноса. Расправившись с ним, она схватила свою бутылку воды и за считанные секунды осушила ее наполовину.

— Она стоит один доллар. Ничто не может это переплюнуть.

— Какая досада, — вздохнул я. — Позор!

Она откинулась на стуле с тихим смешком и уставилась на меня с пристальным вниманием, будто у нее на языке вертелся миллион вопросов:

— Могу я спросить тебя кое о чем?

Я вскинул бровь и скрестил руки на груди, подавшись вперед к столу, тем самым без слов показывая: «Давай».

— Что с тобой происходит?

Я выпрямился, пока в моей голове завыли сирены тревоги:

— Ничего. А что?

— Ты дерганый на тренировках. Это так… непохоже на тебя.

Я прокашлялся, пытаясь сделать вид, будто ее вопрос не застал меня врасплох:

— А ты-то откуда знаешь?

— Я наблюдательная.

Грудь сдавило, а дыхание мгновенно превратилось в пытку.

— Значит, подглядывала за мной, да? — Мои слова звучали игриво, пусть даже тиски в груди сжимались все сильнее, а легкие забыли, каков на вкус кислород.

Она одарила меня сухим взглядом:

— Не только за тобой.

— Я польщен, что привлек твое внимание. — Я выдавил улыбку. — Не можешь удержаться, да, Ливви?

— Ты уходишь от ответа. — Она издала долгий, протяжный свист. — Типично.

— И что это должно означать? — спросил я с защитной интонацией.

— Когда всё становится серьезно, ты обожаешь превращать всё в шутку.

Ее замечание, хоть и правдивое, защипало, как соль, рассыпанная на открытую рану.

Я не хотел, чтобы кто-то узнал правду. Но это Оливия. Если кто и мог выдать мне всё напрямую, так это она. Она не была обязана проявлять ко мне доброту или приукрашивать действительность. А мне был нужен взгляд со стороны. Кто-то, с кем можно поговорить. Я любил парней, но, зная их, они были бы чересчур оптимистичны, тогда как мне требовалась трезвая оценка реальности.

— Мой контракт истекает в конце сезона. — Это не было секретом. Каждое спортивное СМИ в стране считало своим долгом напоминать мне об этом каждый раз, когда я включал этот долбаный телевизор.

Она задумчиво кивнула:

— Они не предлагали продление?

Я качнул головой. И не стал вдаваться в подробности. Да и сказать особо было нечего.

Ее лицо оставалось бесстрастным:

— Время еще есть, Уэсли.

Я одарил ее взглядом в стиле «Ты это серьезно?» от этого взгляда она не стала уворачиваться.

— Если бы я был им нужен, мне бы уже поступило предложение, и мы оба это знаем.

Команды пытались вести переговоры с запасом времени, чтобы убедиться, что каждый нужный им игрок вписывается в их бюджет. Но все равно, даже исходя из этой логики, в происходящем не было никакого смысла. Я прямым текстом сказал своему агенту не просить о повышении. Я бы с радостью согласился и на урезание зарплаты. Я просто хотел остаться там, где было мое место.

Она махнула рукой, рассекая воздух, словно так можно было развеять сомнения, съедавшие меня заживо: