Я выжидающе уставился на него.

— Она сказала… — Генри коротко и тихо усмехнулся, — пересказываю своими словами, потому что первые раза три я, если честно, вообще ее не слушал… В общем, она сказала, что быть достаточно хорошим — это не то, кем ты являешься по умолчанию. Не галочка, которую можно один раз поставить в списке. Это то, что ты строишь заново каждый божий день. В какие-то дни выходит лучше, в какие-то ты полнейшее ничтожество, и оба состояния могут существовать одновременно.

Я молчал. Просто не мог произнести ни слова. Каждое его слово било под дых, выбивая воздух из легких и заставляя задуматься: а что, если — ну хоть на секунду — в этом действительно есть доля правды?

— А еще она сказала, что любить кого-то — самое сложное, что мы вообще делаем в жизни. — Он подался вперед, упершись локтями в стол. — И вовсе не из-за другого человека. А из-за того, чего это требует от тебя самого. Это требует от тебя продолжать быть рядом каждый день. Даже когда ты на сто процентов уверен, что всё испортишь. — Генри провел ладонью по щетинистому подбородку. — А уж любить самого себя?.. — Из него вырвался короткий вздох. — Это вообще отдельная история. На это уходят годы. И это куда больнее. — Он сделал паузу. — Но скажу тебе честно: когда я позволил Кеннеди остаться в моей жизни и любить меня со всеми загонами, проходить через это стало куда легче. Она… с ней я действительно становлюсь лучше.

Я знал, что это правда, ведь сам тому свидетелем. Постоянные вспышки гнева, конченый отец, который снова и снова возникал на горизонте, пока Генри наконец не оборвал все. Пока не решил, что хватит позволять ничтожеству управлять его жизнью.

Кеннеди стала для него маяком. Она не укротила шторм вокруг — да это и невозможно. Но она дала ему ориентир, к которому стоит плыть.

— Хейз. — Его голос стал тише. — Я знаю тебя не первый год. И прекрасно вижу, как ты пытаешься отговорить себя от чего-то хорошего просто потому, что до смерти боишься это потерять. — Он качнул головой. — Но оно не имеет ничего общего с «недостаточно хорош», — отрезал Генри. — Это обычный страх. А со страхом… со страхом можно справиться. С ним можно работать. — Он откинулся на спинку стула и пригвоздил меня взглядом: — А вот с побегом и капитуляцией работать невозможно.

Девчонки на арене перешли к следующему упражнению, клюшки замелькали в отточенных, чистых движениях. Из колонок в столовой глухо мурлыкала фоновая музыка.

Когда я наконец нашел в себе силы заговорить, голос прозвучал гораздо тише, чем я планировал:

— Я просто не знаю, как стать для нее тем, кто ей нужен.

— Да никто не знает, — ответил Андерсон. — Ты просто разбираешься на ходу, потому что этот человек для тебя слишком важен, чтобы сдаться. — Он посмотрел на меня прямо и серьезно: — Очевидно, что ты любишь мою сестру, и, если честно, это всё, о чем я мог бы просить. И мне жаль, что я не понял этого раньше. — Генри опустил взгляд. — Я всё еще пытаюсь справиться со своими приступами гнева, мне еще расти и расти, но я очень надеюсь, что ты сможешь меня простить.

— Да не за что прощать. Всё нормально, честно.

Его взгляд снова встретился с моим, он коротко кивнул, а затем достал что-то из кармана спортивной сумки и положил передо мной визитку:

— Думаю, тебе стоит попробовать сходить к психотерапевту, Хейз. Пора перестать сомневаться в себе и вбивать в голову, что ты не способен кого-то любить. Потому что ты способен, чувак. Ты способен абсолютно на всё.

Я молча поднял визитку и стал крутить её между пальцами. В своей любви к Оливии я как раз не сомневался ни секунды. Я сомневался во всем остальном… Например, в том, что когда закончится сезон, мое пребывание в Чикаго тоже подойдет к концу. В том, о чем никто еще не знал. В том, о чем я сам пока не научился говорить вслух.

Прежде чем я успел вымолвить хоть слово, в поле моего зрения появился тренер Слоун и спросил:

— Хейз, отлично, что ты еще здесь. Поговорим?

Когда я вошел в переговорную, Энтони — генеральный менеджер «Страйкерс» — уже сидел во главе стола. По левую руку от него устроилась Кеннеди, а тренер Слоун закрыл за мной дверь и опустился на стул напротив неё.

Как только сел, мне тут же захотелось вылезти из собственной шкуры.

Причина, по которой меня сюда вызвали, могла быть только одна — та самая, о которой я панически избегал говорить хоть с кем-либо.

Энтони перевел взгляд с тренера на Кеннеди и прочистил горло:

— Я понимаю, ты, должно быть, удивляешься, к чему такая срочность…

Я не дал ему закончить. Пора было сдернуть пластырь и взглянуть правде в глаза.