— Не «малышкай» мне тут. Ты всё еще в глубоком ауте, — поморщилась Кеннеди от своего тона. Говорила она вполне обычным голосом, но для наших болящих голов это звучало так, будто в однокомнатной квартире завели двигатель заливочной машины.

— Помня о том, как ты вчера сбежала с бутылкой текилы, я подумал, что завтрак вам всем явно не помешает. — Генри поморщился, заглянув через плечо Кеннеди на разгром в гостиной Валентины, после чего поднял и слегка потрусил крафтовый пакет с едой и подставку с кофе.

— Это что, завтрак-извинение, Андерсон? — хрипло поинтересовалась Валентина, окончательно попрощавшись с надеждой поспать.

— Одним завтраком он тут не отделается, — буркнула я.

Кеннеди приоткрыла дверь ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть. Не то чтобы это было официальным приглашением — скорее, испытательным сроком. Брат шагнул внутрь и окинул взглядом поле боя: пустые бутылки из-под текилы, неоновые пластиковые стопки всех цветов и оттенков, коробки из-под еды и четыре девушки, находящиеся на разных стадиях горизонтального страдания.

Нужно отдать должное, язвить он не стал.

Генри расставил стаканчики с кофе на столе, а затем начал доставать контейнеры. Яичница. Тосты. Драники. Завтрак, над которым он явно подумал, что могло быть как искренней заботой, так и тонким расчетливым ходом.

Зная брата, я ставила на второе.

— Там есть латте на овсяном, — сказал он, не поднимая глаз. — Надеюсь, вкусы не поменялись.

— Не поменялись, — я забрала свой стаканчик без лишних слов.

Он поднял на меня взгляд, и его глаза потеплели.

Этот момент вдруг напомнил мне, как мама учила нас кататься на велосипеде. Генри, будучи вечным отличником, схватил всё на лету и мгновенно избавился от страховочных колесиков. У меня же ничего не получалось, хоть тресни. Я психовала так, как умеют только дети, — будто от этого велосипеда зависела вся моя жизнь. Но Генри не бросил меня: он терпеливо учил меня всем уловкам. И пока остальные дворовые пацаны подбивали его бросить меня и мчаться с ними на велосипедные подвиги, Генри ни на шаг от меня не отходил.

Мы были ровесниками, но он всегда относился ко мне как к младшей сестренке. И сейчас, когда Генри стоял посреди разгромленной гостиной Валентины и осматривал меня с ног до головы, словно проверяя, насколько силен ущерб, это означало только одно.

Он всё еще видел во мне ту самую девчонку. Младшую сестру, которую нужно обучать суровым урокам жизни. Маленькую девочку, которую нужно защищать от всего на свете.

И именно из-за этого мы в итоге и оказались в беспросветной заднице.

— Так, красавчик, а теперь вали, — заявила Кеннеди, забирая свой кофе и буррито. — За завтрак спасибо, но ты по-прежнему в черном списке.

— Я… — Он замешкался, отыскав меня взглядом. — Мы можем поговорить?

Я поджала губы.

Он сглотнул:

— Пожалуйста.

Я кивнула в сторону выхода.

Какое-то время мы молча сидели на крыльце. Утро вокруг нас жило своей жизнью, будто нас здесь и не было. Сосед выгуливал собаку. Со стоянки выезжала машина. Генри крутил в руках стаканчик с кофе, всё никак не мог сообразить, с чего начать.

— Прости меня.

— Уточни, за что именно, а то ты натворил делов по всем фронтам. — Мой тон прозвучал жестко, но испытывать из-за этого вину я не собиралась.

Он поморщился:

— Справедливо. Я заслужил.

Я вздохнула, проводя пальцем по крышке стаканчика.

— Помнишь, как всё было? — тихо спросил он. — В Ванкувере, когда мы были детьми.

Крики. Оскорбления. Пьяные скандалы, начинавшиеся без предупреждения, и брат, который каждый раз закрывал меня собой.

При одной мысли об этом к горлу подступил тошнотворный ком.

— Помню.

— И самое паршивое было вовсе не тогда, когда Винсент орал, что из меня ничего не выйдет. И даже не тогда, когда он меня бил. — Желваки на его скулах ходили ходуном. Генри уставился куда-то вдаль, на улицу. — Самым паршивым было осознание, что я не могу защитить тебя. Или маму. — К концу фразы его голос совсем затих, и он снова повернулся ко мне.

Я уставилась на ступени под ногами:

— Генри…

— Я знаю, что перегнул палку. — Он поставил стаканчик на ступеньку и полностью повернулся ко мне. — Я всё знаю. И я здесь не для того, чтобы оправдываться, потому что оправданий этому нет. — Он тяжело выдохнул. — Но мне нужно, чтобы ты поняла, почему я так поступил.

Я понимала. И именно это было самым тяжелым.

— Ты моя сестра, — продолжал он, и его голос окончательно сдал, став сиплым. — И я годами наблюдал за тем, что с тобой делал Джек.

Его слова застали меня врасплох, и это, должно быть, отразилось на моем лице. Генри запнулся, вздохнул и горько усмехнулся: